Избранное
Шрифт:
Весь он был податливо вялый, руки надламывались, точно бескостные. Пульс был слабый. Ксения похлопала мальчика по щекам:
— Владик, Владик, ты меня слышишь?
Он чуть простонал, не открывая глаз.
— Володя, измерьте давление. Воды теплой побольше!
Она быстро собрала шприц, надломила ампулу. Мать, полная женщина, стояла рядом.
— Вот несчастье, вот наказание… — твердила она, судорожно вбирая воздух и часто моргая круглыми, как черные бусы, глазами.
— Что он принял? Сколько?
— Он такой
— Господи, отличник! — тихо плакала подоспевшая бабушка. Она протянула старые худые руки к Ксении: — Жить-то он будет, доктор? Что же делать-то? Что делать?
— Воду согрейте. Чуть теплее парного молока.
— Мама, — распорядилась женщина, — нагрейте воду. А вас сюда попрошу, доктор, на минуточку.
В соседней комнате было пестро от вышивок. По стенам висели дорожки, расшитые яркими цветами. На диване симметрично расположились пышные подушки. Над кроватью — исполненный крестиком ковер изображал льва на фоне зеленых гор и деревьев.
— Ведь одет, обут, питание хорошее. Сами видите — уют у нас, телевизор, все условия создали… — Она хватала себя за щеки, за губы. Пальцы ее дрожали.
Ксения Петровна рассматривала аптекарскую коробочку.
— Это я для брата заказывала. У меня брат под Москвой живет. Принесла и нарочно сказала: это, мол, яд. Для мамаши больше, она, знаете, по-стариковски всякое лекарство принимает. Я и предупредила — это яд. Не трогайте. А утром он спит и спит. И завтракать не стал. Мы с ним вечером немного поспорили, но разве я думала? А потом, как осенило меня, — кинулась, а в коробке пусто.
В комнату заглянула старуха:
— Любочка, у соседки чайник вскипел. Можно у нее взять?
Ксения побежала в кухню. По ее просьбе соседка торопливо сняла с полки большую эмалированную кастрюлю:
— Берите, берите!
Пока Ксения разбавляла воду, соседка все говорила, не обращая внимания на бабушку Владика, которая судорожно хваталась то за чайник, то за кастрюлю.
— Вот она, дисциплина-то, до чего довела. Мальчишка и не зашуми, и не заговори, и товарища не позови…
— Что уж это вы, — слабо отбивалась бабушка.
— Мать целые дни за иголкой крестики считает, а у отца один разговор: подай дневник, нет ли, упаси бог, троечки. А к людям прислониться боятся.
С кастрюлей в руках Ксения побежала в комнату.
Трудно было понять, сознает ли что-нибудь Владик. Его посадили на стул, и он расслабленно поник всем телом, но послушно приоткрыл рот и застонал, когда Ксения ввела желудочный зонд.
— С вечера накрылся с головой одеялом и хрумтит. Я-то, грешница, вообразила, не поужинавши лег, так, верно, сухарика взял. Ну и хорошо, думаю. А он это лекарство глотал. Ах, горе, грех какой!
Времени прошло много. Аминазин, конечно, уже всосался. Володя, наливая в воронку кружку за кружкой, сказал вполголоса:
— Чистая совсем, Ксения Петровна.
Промывание все же оказало
Ксения Петровна еще раз выслушала сердце и выпрямилась:
— Одевайте его.
Мать Владика все стояла в дверях, комкая в руках платок и шевеля губами.
— Мы увезем мальчика в больницу. Через час можете приехать справиться.
— Ох, пожалуйста, доктор! Я сама хотела просить.
— Что же у вас все-таки вышло? Из-за чего это он?
— Ну, просто со зла! Является вчера из школы и вдруг объявляет: ко мне завтра три человека товарищей придут. Стенгазету, что ли, какую-то делать. Ну, вы подумайте: три посторонних человека ввалятся в квартиру. Ведь это какое беспокойство. Мальчишки, они ни с чем не считаются. А я, говорю, разрешила тебе их позвать? Они, говорит, меня не спрашивались. Знают, что у нас квартира большая. Ну, говорю, они не спрашивались, а я их не звала. Незваным гостям от ворот будет поворот. Так, поверите, он аж зубами заскрипел.
— А отец тоже не разрешил? — спросила Ксения.
— Что вы! Муж на работе. Его это наше домашнее не касается.
Владик уже пришел в себя. Он порозовел, пульс был еще слабый, но хорошего наполнения. Мальчик не открывал глаз, но Ксения знала, что это не от слабости, а от стыда, от невозможности видеть заплаканную бабушку, смятую постель, таз с грязной водой, взволнованные лица соседей.
Больного уже укладывали на носилки, когда приехал отец Владика. Ксения совершенно о нем не думала, но где-то в подсознании глава этой семьи представлялся ей обрюзглым толстяком. В комнату быстрым шагом вошел высокий красивый человек. Он казался очень молодым от худобы, подтянутости, оттого, что у него были чистые голубые глаза и крепкая линия рта.
Он пытался скрыть свою растерянность и волнение, хотел расстегнуть пальто, но, увидев носилки, ухватился рукой за спинку стула.
Ксения сказала:
— Не тревожьтесь. Мальчик вне опасности. Но увезти его мы должны.
— Это правда, что он… Что он это нарочно?
Не дождавшись ответа, отец Владика кинулся к носилкам:
— Что же ты это, а? Учудил такое… Как же ты это?
У Владика бились и дрожали сомкнутые веки. Торопясь за носилками, отец растерянно спрашивал у Ксении:
— Из-за чего же это, а?
Ксения сказала ему:
— Вы, вероятно, мало общались с сыном.
— Мало? — он удивился. — Нет, как же, я следил… За учебой следил…
Нести Владика было легко. Ребята торопились. Ксения крикнула: «Володя, следите, чтоб голова была выше».
После первого потрясения к отцу Владика стало приходить сознание того, что произошло. Он неотрывно смотрел на угловатые очертания мальчишеского тела на носилках.
— Понять нельзя! Ведь я стадион сейчас строю — огромный, для них же, для молодых. А собственный сын… Чего ему не хватало?