Избранное
Шрифт:
Леонид Огуреев медленно приходил в себя. Ему дали выпить мензурку разбавленного спирта. Снять с него стеганку было трудно, пришлось разрезать рукав до горла. Ксения старалась резать аккуратно, чтоб легче было потом зашивать. Огуреев следил за ее движениями еще затуманенными глазами:
— Рука попорчена?
Володя строго ответил:
— Пальцами шевелить можешь, — значит, цела.
Ксения пообещала:
— Кости молодые, срастутся быстро.
Володя и Ксения возились, накладывая шины, когда в комнате снова появилась большеротая
— Ленечка, слышишь, докторша говорит, косточки быстро срастутся. А ватник я тебе зашью, ты не думай, и видно ничего не будет. Ленечка, а как я по тебе кричала, ой как я кричала! Прямо как ненормальная!
В комнату снова набрался народ. Теперь, когда Огуреев пришел в себя и лежал обслуженный, ухоженный, все повеселели, рады были откликнуться на любую шутку.
Ксения приказала:
— Помогите переложить больного на носилки.
Несколько парней тронулись к столу.
— Удостоился ты от нас, Леонид, на руках понесем.
Огуреев попытался приподняться, но Володя силой прижал его к столу. Парень был крупный и тяжелый, как налитой. Крепкая кость, тугие мускулы. Носилки подняли вровень со столом и осторожно передвинули на них больного.
Клава суетилась больше всех.
— Осторожненько кладите, руку ему больную не строньте. Федька, полегче, не бревна ворочаешь. Васька, чего ты как-то неловко заходишь?..
Огуреева била дрожь. Лицо его посинело, зубы мелко стучали. Больничное одеяло грело плохо.
— Нет ли чего-нибудь теплого?
— Как же нет! — взвизгнула Клава. — Я сию минуту пальто свое принесу. Оно у меня на китайском ватине, как печка теплое.
Громко стуча каблуками, она выскочила за дверь.
Парень, держащий носилки, засмеялся:
— Ну все, Ленька. Достался ты ей теперь со всеми потрохами.
Ребята дружно захохотали, а сам Леонид пытался улыбнуться, но губы его не слушались. Он ничего не смог ответить и директору, который появился с главным инженером и председателем месткома.
Все они, видимо, только что приехали с какого-то совещания, вошли гуськом в пальто и шапках.
У директора было огорченное, сердитое лицо.
— И как это тебя угораздило? — начал было он и тут же спохватился: — Ничего, ничего, друг, лежи, не беспокойся.
Клава, укрывая Огуреева ярко-синим пальто, ответила наставительно:
— А ему беспокоиться нечего. Теперь уж вам придется о нем побеспокоиться.
Директор секунду недоуменно смотрел на нее, потом встряхнул головой и подошел к Ксении:
— Ну как, доктор? Что у него? Опасно?
Везли Огуреева далеко. Он жил в Черемушках, и доставить его надо было в больницу того же района. Ксения сидела, как всегда, у носилок, а в ногах на краю койки примостилась Клава. Она первая влезла в машину.
— Как же его одного
— Пусть! — кивнул Огуреев.
— Ну, репей! — восхищались парни.
Не обращая внимания на Ксению Петровну, Клава всю дорогу горячо шептала Огурееву о каких-то планах. Тут были и пять рублей, которые она для Ленечки «стребует» с Васьки, и обещания каждый день являться в больницу, и снова рассказ о том, как она кричала и убивалась над ним.
— Книжки, — натужно сказал Огуреев.
— Книжки, Ленечка? — готовно подхватила девушка.
— Сдать надо, в библиотеку. И другие принесешь. Там список есть.
— А читать можно тебе? Пусть докторша скажет. Можно ему читать? Ну и хорошо. И не бойся!
Она ласково гладила ворс жесткого одеяла, поправляла сползавшее пальто и, когда уже подъезжали к больнице, сказала жалобно:
— Вещи твои мне ведь взять придется. Сапоги, стеганку. Так ведь еще, может, и не дадут. Спросят, а ты кто ему будешь? Как же мне тогда сказать, а, Ленечка?
Он нахмурил густые русые брови.
— Ну, как… как хочешь, так и скажи.
Клава прерывисто вздохнула.
Сдав Огуреева дежурному врачу, Ксения вышла из приемного покоя. Лаврентьев возился в моторе. Володя задержался у телефона — звонил на подстанцию. Короткий осенний день уже померк. У больничных ворот стояли женщины с авоськами и кошелками. Принесли передачу. Среди них вертелась Клава. Она держала в руках большой белый батон, пачку сахара, коробку «Беломора» и громко кому-то рассказывала:
— А мой муж на производстве повредился. Он у меня в работе отчаянный!
Она заметила Ксению и победно помахала ей рукой, растрепанная, некрасивая, счастливая.
В машине Володя крутил рацию. Слышалось только далекое потрескивание. Никто их не вызывал.
— Ну и отлично. Поехали обедать.
Ксения закрыла глаза, вспоминая счастливую девчонку. Каждая чужая жизнь сейчас казалась завидней своей. Всем что-то нужно, все к чему-то стремятся. А что нужно сейчас Ксении? И почему ей казалось, что она должна что-то решать, что-то менять? Все просто. Волшебный вечер можно повторить и еще разок повторить. А можно и не повторять. И напрасно она ищет каких-то объяснений. Никто не ждет от нее крайних мер. Никому это не нужно.
Как он сказал? «Мы стараемся обеспечить себе более приятные события после дежурства».
А ей-то казалось, что для него будет счастьем, если она придет к нему открыто, не таясь, навсегда.
Наивная глупость! Красивые слова, которые ровно ничего не значат.
Ксения горько смеялась над собой. Конечно, его можно привести к тому, чтоб он милостливо согласился. Осторожненько привести, вот как Лаврентьев водит машину. Где-то постоять, где-то потесниться, кого-то обогнать. А потом выждать и немного погодя спросить: «А кто я тебе, миленький? А как мне себя назвать?»