Избранное
Шрифт:
Орфей наслаждался этими вечерами. Он сидел в углу и блаженствовал. Голландская печь пылала красным огнем, большая жестяная лампа под потолком отбрасывала красноватый свет, музыканты сидели раскрасневшиеся, и сама музыка будто приобретала красноватый оттенок. Фотограф Сунхольм при этом улетучивался, словно его никогда и не было. Старик Боман суетился, давая указания и горячась, или же сидел и благоговел, но слушал, поглаживая маленькими жилистыми руками острую седую бородку. Порою лицо его озаряла особенная счастливая улыбка, и тогда он, несмотря на бородку и морщины, делался похож на мальчишку — на смущенного мальчишку в гостях на дне рождения. Вообще было что-то детское в этих забавлявшихся мужчинах, особенно когда вещь была нм уже достаточно знакома и начинала получаться
А первая скрипка, Мориц, сидел прямой, как свечка, и звуки слетали с его инструмента, как радостные солнечные блестки.
За окнами шумело сумрачное море, и, если присмотреться, можно было во тьме различить силуэты качавшихся кораблей. Но и они были, казалось, красновато подсвечены и чутко прислушивались в страстном томлении, мечтая о том, как вырвутся из плена якорных цепей и вкусят новой, небывалой свободы на шумных просторах великого океана.
Если бы эти наши музыканты, о которых в дальнейшем пойдет рассказ, отправляли, как все, свой земной долг, а не были бы мятежными, неуемными фантазерами, возможно, их жизнь в этом самом ничтожном из миров сложилась бы много лучше. Но что поделаешь, раз они были каждый по-своему одержимы,как одержимы от природы все настоящие музыканты.
Это относилось, безусловно, и к Корнелиусу Младшему. Он слыл человеком, которого едва ли можно принимать всерьез, потому что всегда был доволен и весел и редко когда молвил слово, вполне разумное в глазах мира.
Последнее, правда, в известной мере связано было с тем, что он заикался. Мучительное заикание особенно одолевало его, когда он увлекался и горячился, и достигало порою такой силы, что он бывал вынужден совсем умолкнуть и объясняться с помощью жестов и мимики.
В повседневной жизни Корнелиус был наборщиком в газете «Будстиккен». Это давало постоянный заработок, на который невозможно было ни жить, ни умереть с голоду, и в будущем не сулило никаких перспектив, вдобавок сама работа была нудной и изнурительной. И если Корнелиус, несмотря ни на что, оставался воистину неунывающим молодым человеком, то это лишь благодаря музыке, которой он был предан всей душой, да еще благодаря врожденной способности вырываться из архиважной, но пустячной паутины суетных будней и уноситься, мечтами в причудливую даль, заглядывать в таинственное и ожидать неожиданного.
Сегодня ты самый обыкновенный наборщик и музыкант, но ведь, вполне возможно, именно тебе, одному из всех, посчастливится завтра найти клад. Лежит же он, закопанный в землю, где-то здесь, на Овчинном Островке, если верить упорному старинному преданию, ищи — и обрящешь. И почему бы ему не быть зарытым хотя бы на старом кладбище, чем это место хуже любого другого?
Некий человек, по имени Сансирана или Сансарасена, обретался в давно минувшие времена на Овчинном Островке, он промышлял морским разбоем, вел лихую и полную риска жизнь атамана, и в один прекрасный день возмездие настигло его, пираты напали на его разбойничью крепость, ворвались в дома, убили Сансирану и его людей и уплыли обратно в море, захватив с собой все, что могли. Но не так-то много добра попало им в руки. Сансарасена был человек предусмотрительный и успел припрятать свои драгоценности и деньги до того, как грабители высадились на берег. Эти сокровища с тех пор никому не довелось видеть, но, где бы они ни были, они есть.И уж это-то точно, что никто, кроме тебя,
Короче говоря, на то, чтобы отыскать этот клад, может уйти вся человеческая жизнь, но, если повезет, можно ведь с таким же успехом найти его завтра, как и в любой другой день, во всяком случае, у ищущего есть шанс, которого нет у других смертных.
И Корнелиус принялся за дело. Он арендовал у «Себастиана Хансена и сына» старое, давно заброшенное кладбище в западной части Овчинного Островка под тем предлогом, что хочет развести огород. Он истребил буйные заросли дягиля и щавеля, которые веками благоденствовали здесь, и собрал полусгнившие кости мертвецов в общую могилу, для которой Смертный Кочет сделал красивый деревянный крест с надписью: «Покойтесь с миром». И одновременно тайно от всех он искал клад.
На кладбище его не оказалось. Что ж, теперь он знал хотя бы это.
Совершенно бесплодной его попытка все же не была. Во-первых, во время огородных работ у него родилась идея струнного квартета в трех частях, и он мысленно набросал две первые: Allegro ma non troppo и Andante con moto, а во-вторых, огород принес предприимчивому кладоискателю совсем не лишний дополнительный доходец. Деньги он приберегал. Он хотел скопить на водолазный костюм, ибо следующий план его заключался в том, чтоб искать на дне небольшой бухты Комендантской, куда выходило это старое кладбище.
Ему казалось весьма вероятным, что клад находится именно там. Но его предположение переросло почти в уверенность благодаря старой Уре с Большого Камня. Дело в том, что эта женщина была ясновидица. Когда у людей пропадало что-либо ценное, они украдкой приходили к Уре на Каменную Горку, и если она была в настроении и вещий дух снисходил на нее, то она говорила, где им следует искать пропажу, и предсказания ее поразительно часто сбывались.
Однако Ура была не такова, чтобы приходить на выручку всем и каждому. Многие тщетно просили ее о помощи, иные слышали в ответ неясный намек, смысл которого им приходилось толковать по собственному разумению. Если ей приносили подарки, она принимала хорошо и обещала сделать что может. Вообще же никогда нельзя было заранее знать, как она себя поведет, и многие страшились и ненавидели ее, отчасти за ворожбу, а отчасти за ее порочную и греховную жизнь в молодые годы.
И вот Корнелиус решился однажды в канун сочельника наведаться к этой удивительной женщине и подарить ей хорошо откормленную и ощипанную утку и два кочана красной капусты. При виде подношений Ура, казалось, пришла в восторг, но, когда она узнала, чего Корнелиус от нее хочет, она энергично затрясла головой и, точно принюхиваясь, подняла лицо.
— Нет-нет, на такое меня не хватит, — сказала она. — Сам посуди, я ведь уже старуха. Будь я теперь в силе, как прежде, тогда бы дело иное. Но с тех пор, как доктор Маникус отнял у меня селезенку, я будто вся иссякла. Нет, Корнелиус, забирай-ка ты обратно свой благословенный подарочек, хотела бы я сделать что-нибудь для тебя, да ничего у меня не выйдет.
Тут Ура принялась хохотать, с ней это часто случалось, она разражалась хохотом в самых неподходящих местах, нередко приводя в замешательство и даже нагоняя ужас на того, с кем говорила.
— Нет уж, утка в любом случае ваша, — сказал Корнелиус.
Ура снова рассмеялась и уступила:
— Ну ладно, Корнелиус, так зайди же, выпей хоть чашечку кофе!
Крупное, пунцово лоснящееся лицо Уры с высокими округлыми скулами расплылось от умиления. В ее черных волосах не было ни сединки.