Избранное
Шрифт:
Нечего и говорить, что Элиана была красивой невестой. Мориц тоже был жених хоть куда, обветренный и пригожий молодой моряк, статный, с открытым взглядом и с поблескивающей на лацкане медалью за спасение утопающих. Вообще от молодой пары веяло тем беззаботным и невинным счастьем, которое вызывает удивительную горечь и недоверие добрых людей. Вскоре и почва нашлась для пересудов, сама свадьба дала повод для укоризненного покачивания головой, да и невозможно отрицать, что свадьба эта кончилась столь же неприглядно, сколь красиво началась.
А началась она с того, что мужской хор, в котором жених сам исполнял партию первого тенора, спел «Рассвета час благословенный» — вещь, написанную по случаю торжества
Свадьба должна была бы продлиться по меньшей мере дня два, но, вполне понятно, веселье заглохло, гостей потянуло домой, все это было грустно и весьма прискорбно.
Назавтра старого сапожника хоронили, и мужской хор красиво и прочувствованно пел над его могилой. Вечером Мориц созвал своих друзей на поминки, где доедались и допивались остатки прерванного свадебного пиршества, но все протекало по понятным причинам с подобающей сдержанностью.
Тем не менее управляющий сберегательной кассой Анкерсен счел себя вправе учинить вторжение. Он явился в самый разгар поминок, по обыкновению багровый и клокочущий, и стал говорить о святотатстве, возмездии и проклятии. Немноголюдное собрание покорно внимало кипевшему гневом порицателю. Вид у Анкерсена был ужасный, он совершенно не владел своей щетинистой, в багровых прожилках физиономией с раздраженными стеклами очков, голос его в сектантском исступления то и дело срывался, а двойная тень его неистово плясала на стене — ни дать ни взять сам нечистый. На столе горело две свечи, пламя их трепетало от его ураганного дыхания, и одна погасла совсем.
Напоследок он схватил стоявший на столе почти еще полный кувшин с джином, пошел и выплеснул содержимое в канаву. Однако и по этому поводу Мориц и его друзья в полутемной комнате не проронили ни слова.
Когда же управляющий наконец убрался, Мориц достал новую глиняную посудину с голландским джином и откупорил ее. Ни на кого не глядя, он со вздохом сказал:
— Ну конечно, ужасно, что старик Эсау, бедняга, взял и утонул, кто ж с этим спорит. Только разве можно ни за что ни про что взваливать всю вину на меня? Я его даже и не приглашал, он сам незваным гостем пришел, не выставлять же его было за дверь. Но и нянькой я тоже не мог ему быть. Да теперь все равно ничего не поправишь, и что ни говори, а человек он был одинокий и старый. Выпьем!
Несмотря на то, что Мориц пробавлялся нехитрым занятием перевозчика, был он, как уже ясно из сказанного, один из тех людей, которые живут и дышат музыкой. У него был прекрасный голос, и он никогда не заставлял себя просить, если нужно было спеть на свадьбе или на похоронах, а кроме того, он играл на танцах, когда представлялась возможность. Играл он на скрипке, альте, трубе, флейте и кларнете. Не то чтобы он владел каким-либо из этих инструментов, как профессиональный музыкант, нет. Но музицировал он великолепно и особенно был хорош как скрипач.
Да, Мориц был на редкость музыкален, и когда год спустя после свадьбы у него родился сын, то он пожелал дать мальчонке истинно
Франц (Шуберт)
Христоф Виллибальд (Глюк)
Вольфганг Амадей
Амадей или Амадеус
Вольфганг
Франц
Феликс (Мендельсон)
Уле Булль
Паганини (нехорошо)
Папагено (тоже нехорошо)
Иоганн Себастьян Бах
Корелли
Джованни Баттиста Виотти? Нет
Франц (Шуберт)
Орфей (перечеркнуто)
Август Сёдерман
Людвиг (неинтересно)
И. П. Э. Хартманн
Карл Мария ф. Вебер
Франц Шуберт
Почему Мориц из всех этих имен выбрал имя Орфей, которое к тому же было перечеркнуто, остается загадкой, но мальчика, стало быть, назвали Орфеем.
Вместе с приведенным списком, который хранился у Морица на дне его матросского сундучка, Орфей обнаружил много лет спустя пожелтелое письмецо старого Бомана. В нем написано было следующее:
Я искренне сожалею, что не смогу прийти на крестины, но я все еще слишком слаб, а ведь я было приготовил небольшую речь в честь своего крестника, но придется, видно, подождать до его конфирмации, ежели господь сподобит меня до нее дожить, чего он, пожалуй, наверняка не сделает, но ты уж не побрезгуй приложенным подарочком, и еще, Мориц, не налегай на спиртное, обещай мне это, и помни то, о чем так прекрасно сказал Ибсен:
Орфей зверей игрою усмирял И высекал огонь из хладных скал. Играй, яви могущество свое: Исторгни искры! Истреби зверье! [35]35
Строки из стихотворения Г. Ибсена «В альбом композитора», посвященного Э. Григу. Перевод А. Ахматовой. — Здесь и далее, где это особо не оговорено, примечания переводчика.
Бедняга Сириус впоследствии снискал признание как поэт, однако оно пришло лишь много лет спустя после его преждевременной кончины, как это слишком часто бывает. Пока он был жив, он слыл бездельником и шальной головой.
Конечно, за Сириусом и правда водилось немало странностей и чудачеств, хотя бы его привычка бродить по ночам, особенно в светлые летние ночи, и притом он мог безо всякой жалости растревожить своих опочивших ближних.
К примеру, однажды теплой августовской ночью ему взбрело в голову, что было бы славно прогуляться на Пустынные острова и оттуда посмотреть восход солнца, и с этим намерением он разбудил сначала Корнелиуса Младшего, а потом и молодую чету в домике у Тинистой Ямы. Все они, конечно, пожелали составить ему компанию, так уж устроены люди этой породы от раннего невинного утра мироздания. Даже сладко дремавшего малыша Орфея, которому было тогда три года, прихватили с собой в корзине для белья, тщательно укутав в шерстяные одеяла. Те Пустынные острова, о которых идет здесь речь, были не какой-то известной группой островов, а всего лишь небольшой грядой рифов при входе в бухту. А это чудное название придумал для них Сириус.