Избранное
Шрифт:
Однако же ни дети, ни учитель не могли удержаться, чтобы время от времени не взглянуть в окно. Кузнец Янниксен был огромный, грубого сложения, волосатый мужчина. У него были усы кайзера Франца-Иосифа и черная пробоина посреди лба. Учитель танцев был маленький, чахлый человечек с выпуклыми рыбьими глазами, срезанным подбородком и обвислыми усами.
Юлия тяжело вздохнула. Видно было, что она вот-вот расплачется.
— Ой! — сказала она вдруг. — Отец уже пляшет!
Сириус подошел к окну. Кузнец и вправду пустился в пляс. Здоровенный детина дико и неуклюже подпрыгивал, вертелся на месте, размахивал громадными ручищами, топал и ревел. Это был знаменитый одиночный танецкузнеца — Сириусу
— О господи! — воскликнул Сириус. — Они же все кусты переломают!
— Кузнец — он такой, — деловито сообщил могильщиков Петер. — Он, как напьется, все перекорежит.
— Ой, вон мама идет! — крикнула Юлия и закусила себе пальцы.
Сириус вздохнул. И в самом деле, в поле зрения появилась фру Янниксен. Она была крупная и чернявая, как муж, круглые глаза ее выражали мрачную решимость и целеустремленность.
— А ну-ка, Юлия, — строго сказал Сириус, — хватит тебе смотреть, садись и занимайся делом!
Сириус и сам отошел от окна и стал за кафедру, которой служила ему оклеенная обоями крышка упаковочного ящика. Юлия сидела и сконфуженно хихикала. В лавке послышались голоса, и Сириусу пришлось выйти. Когда он вернулся, дети, разумеется, стояли у окна. Юлия заливалась слезами.
— Сейчас же по местам! — скомандовал Сириус. Но дети и не думали выполнять приказ.
— Она убила кузнеца насмерть, — глуховатым голосом сообщил могильщиков Петер.
— Что-что? — взволновался Сириус.
Да нет, слава богу, это было не так. Правда, кузнец опрокинулся навзничь на цветочную клумбу. Но он был жив, он лежал и тихонько подвывал не то от боли, не то от радости, а может, просто оттого, что был пьян. Жена его пыталась извлечь учителя танцев из густого переплетения красных цветочных гроздьев и круглых невинных листочков смородины. У Линпенскова было на лице несколько ссадин и кровоточащая трещина в уголке рта.
— Нет, это уж слишком, честное слово! — сказал Сириус, сокрушенно прищелкивая языком. Он стоял, прижимая к себе толстуху Юлию и поглаживая ее по щеке своей худой рукой. — Ну, перестань же реветь, слышишь, слезами горю не поможешь!
Немного погодя он был уже в саду. Кузнец по-прежнему лежал и мычал. Линненсков тоже жалобно постанывал. В его одежде и волосах запутались смородиновые цветы, с усов капала кровь, срывающимся, будто покаянным голосом он напевал:
Из всех весны цветов младых, И нежных и прекрасных, Один милей мне Всех других…Фру Янниксен подошла и влажной тряпкой вытерла ему лицо. Сириус взял его под руку и повел домой.
Дом Линненскова был, как всегда, полон женщин, у него было семь дочерей, но, кроме них, здесь находились девицы Скиббю и другие дамы, на столе стояли золоченые чашки, похоже, общество собралось на шоколад. Линненсков цеплялся за Сириуса и тянул его за собой, но дамы пришли в совершенное неистовство, с негодующим и оскорбленным видом они накинулись на бедного Сириуса, дескать, сам пьянчуга да еще и других вводит в соблазн, и все его попытки оправдаться были безжалостно отметены. Маленький учитель танцев вопреки сопротивлению исчез в ворохе юбок и рукавов с пуфами, и дверь демонстративно захлопнулась.
Сириус отпустил детей домой. Мальчишки тотчас бросились наутек, а Юлия осталась, она уже не плакала, но продолжала судорожно всхлипывать.
—
Сам он расположился за своей кафедрой. Он достал карандаш и стал сочинять стихи. Время от времени он вставал, прохаживался по комнате и заглядывал в лавку. Стихи эти давно уже смутно вырисовывались у него в голове. А теперь вдруг вылились сами собой. Стихи о свежей листве, россыпях цветов и сиянии солнца, о весне, которая будто чудом срывает с души обветшалые покровы скорбей и тревог и готовит ей живительное омовение. Странно, что таким стихам суждено было родиться в сумятице этого дня.
Юлия сидела и смотрела на него с потерянным видом. Мак Бетт вернулся и, чертыхаясь, расхаживал по лавке. Сириус закончил свое стихотворение. Он взял Юлию за руку. Они отправились в Бастилию. Придя к Элиане, Сириус проникновенным голосом сказал:
— Надо нам приласкать эту девочку, голова у нее варит плоховато, но сердце доброе, а дома ей, сама знаешь, не очень-то приятно.
Элиана сварила кофе и напоила Сириуса и Юлию. Девочка не сводила с нее глаз, и вид у нее был такой трогательный, что Элиана подошла и поцеловала ее в лоб. Но тут нежданно-негаданно явилась кузнечиха. Лицо у огромной женщины было серое и набрякшее. Ни слова не говоря, она крепко ухватила Юлию за руку и потащила прочь.
После обеда Сириус переписал стихи начисто. Он прочитал их про себя несколько раз, пока не запомнил наизусть. Хорошее получилось стихотворение, быть может, лучшее из всех, что он до сих пор написал. В восторженном настроении он отправился в редакцию газеты «Тиденден». Вот наконец-то стихи, достойные появления в печати! [40]
Редактор Ольсен пробежал листок глазами и, покачав головой, протянул обратно.
— Вам не понравилось? — спросил поэт.
40
См.:Сириус Исаксен, «Стихотворное наследие», «Весна», стр. 57. Доктор философии Кр. Матрас в своей «Истории литературы» говорит об этом стихотворении, что оно написано такой счастливой и легкой рукой и пронизано такой прекрасной экстатической музыкой, что невольно приходит на память великолепный псалом X. А. Брорсона «Здесь в молчанье, в ожиданье». — Прим автора.
Редактор снял с ноги коричневый парусиновый башмак и принялся исследовать его внутренность. Затем он сходил в наборную, принес молоток. Сириус удрученно следил за тем, как этот тучный человек ковырялся в башмаке, силясь вытащить из него гвоздь раздвоенным концом молотка. Наконец редактор отказался от своего предприятия и забил гвоздь в подметку. После этого он рассеянно побрел обратно в наборную и больше не появлялся.
Сириус сложил листок и сунул его в карман, но он еще не оставил надежду увидеть свое стихотворение напечатанным. Он пошел к Якобсену, редактору радикальной газеты «Будстиквен». У Якобсена был чрезвычайно занятой вид, однако он оторвался от дел, чтобы наспех проглядеть стихотворение. Он захохотал, воззрился на Сириуса поверх очков и присел на минуту в американское кресло-качалку.
— Это же черт знает что! — сказал он. — Ну кому нужна вся эта романтика? Мы живем во времена реализма, почтеннейший, а не в каком-нибудь золотом веке! Идиллии нам ни к чему, господин Сириус Исаксен, зарубите себе это на носу для своей же пользы. Ты напиши сатирические стихи о нашей здешней жизни: стоячее болото, реакция, растущая вглубь и вширь, учитель Ниллегор и управляющий сберегательной кассой Анкерсен с их истерической благочестивой болтовней о трезвости! Проучи их всех скопом, вот это будет полезное дело! А солнышком да чириканьем можешь наслаждаться сам у себя дома, коли есть время и охота.