Избранное
Шрифт:
И Анкерсен приходит к нему.
Да, то ли по незнанию, то ли по недомыслию, то ли вследствие душевной черствости ему разрешают прийти. Он сидит у Корнелиуса с отеческим видом, поет ему в утешение псалмы, читает вслух из Книги книг, внушает, дескать, все то, что сейчас происходит, — это на благо ему самому.
— Ты вел неправедную жизнь, — говорит он. — Пил да гулял с так называемыми друзьями, которые в действительности были твоими врагами, играл на танцах у безбожного капитана в «Дельфине», находился в когтях у сил тьмы.
А теперь все это в прошлом, Корнелиус, настало время обновления. Теперь ты идешь навстречу душевному очищению и возрождению. Скоро
Отвратительная песня действует на Корнелиуса отрезвляюще, он же все-таки музыкант. Но мысль о том, что можно спасти Морица и остальных… она поселяется в нем и пускает корни, ибо единственный бастион, который остается неколебим в сошедшую на него ночь тяжких испытаний и погибели, — это его доброе сердце. Корнелиус не гигант духа, он всего лишь несчастный дилетант в жизни, как и в искусстве, но сердце его скрывает в себе простое величие человека с чистой душой.
Дни бегут за днями, и Корнелиус достигает мертвой точки в своей душевной борьбе и приходит в состояние некоего равновесия. Раздумья его, дойдя до своей границы, движутся по кругу, как рыбы в аквариуме. Под конец у него начинает кружиться голова, ему больше невмоготу думать все о том же. И остается одна мысль: Морица выпустят, он вернется к Элиане, и они позаботятся о Корнелии. Мориц будет для нее играть. Он ведь и на виолончели умеет. А она услышит виолончель и будет счастлива. Потому что ведь любит-то она виолончель. Оле Брэнди вернется в свой домишко, Оливариус — на свой чудесный просторный чердак, Якоб Сифф — к себе в магазинчик, а Смертный Кочет — в свою столярную мастерскую. И все опять будет хорошо.
А клад — до чего же он стал безразличен ему! И если вся эта история с Матте-Гоком и волшебным сучком обман — вот и хорошо, тем лучше. И если деньги сожжены — тем лучше. И если они больше никогда не найдутся — тем лучше. С ними все кончено. Теперь начинается новая жизнь. Теперь он сможет отдохнуть.
Вот что происходит с Корнелиусом. Он спит ненормально долго и часто, он съедает все, что ему дают, он лежит и прислушивается к внутренней музыке, короче говоря, он начинает находить приятность в своем новом существовании и собираться с силами, чтобы противостоять его давлению. Его жизнь медленно входит в определенную колею.
На полицмейстера Кронфельдта признание Корнелиуса подействовало так, как действует свежий грозовой ливень в нестерпимо душный и знойный летний день. По правде сказать, Кронфельдт начал было опасаться, что какая-либо из хитроумных гипотез Поммеренке сверх всякого вероятия окажется правильной и его собственная простая и естественная версия будет посрамлена. Но слава тебе господи, жизнь еще раз подтвердила, что кратчайшее расстояние между двумя точками есть прямая линия. Этот жалкий паршивец сознался
53
Фроде Добромир — легендарный датский король, при котором в стране царили мир, спокойствие и порядок.
Полицмейстер потер руки и пощелкал языком.
— Все в порядке, Шарлотта! Все в порядке!
Судья же, напротив, с некоторым сомнением воспринял безоговорочное признание несчастного типографа. Правда, оно, в общем, подтвердило разработанную им совместно с доктором Маникусом патологическую гипотезу. И все же. В глубине души он не особенно доверял этому признанию, не решался принять его за чистую монету. Однако странному уголовному делу необходимо было дать дальнейший ход. Он подобрал все протоколы, написал обстоятельный рапорт, не упустив ни малейшей подробности. И приложил заключение доктора Маникуса о том, что желательно провести тщательное обследование психического состояния Корнелиуса Исаксена.
И в один прекрасный день Корнелиус был выслан из родного города, оставив его обитателей поверженными в крайнее замешательство.
Те, кто видел, как он уезжал, были удивлены его спокойным и будничным видом. Приветливая, немного рассеянная улыбка, выступающая нижняя челюсть, пенсне — все было то же самое. Да, Корнелиус ни чуточки не изменился. Он остался прежним.
Несколько дней спустя Ура с Большого Камня выписалась из больницы. Ходить она могла, лишь опираясь на две клюки. Ура поселилась покамест в квартирке Корнелиуса в Бастилии. Первое, что она сделала по возвращении домой, — она позвала к себе Морица и Оле Брэнди.
— Значит, Корнелиуса выслали как бандита и грабителя, — сказала она. — Но ктограбитель-то?
— Матте-Гок! — ответил Оле Брэнди. — Только как доказать? Тыможешь это доказать?
Ура, разумеется, не могла. Она сидела, извиваясь и ерзая.
— А я все-таки верю, что в конце концов справедливость восторжествует, — сказал Мориц.
— Никогда, — ответила Ура. — Если только ей не помочь!
Ура вытянула вверх указательный палец, покачала головой и сказала с закрытыми глазами:
— Я просила, умоляла свою сестру переворошить вещи Матте-Гока, посмотреть у него в ящиках, поискать в постели, за обоями, всюду! Я знаю, что деньги у него! Я это видела,и спится мне про это все время. Но ее не заставишь. Она к нему слабость питает, старая курица! Думает, что я не в своем уме. Разговаривает со мной, как с ребенком.
Ура ткнула пальцем в Морица: