Избранное
Шрифт:
Кронфельдт опять совершенно спокоен и сдержан, как утром. Он сумел подавить свою реакцию. Он посвистывает, садится, берет газету и читает объявление насчет угля и кокса. Он зевает и похлопывает себя ладонью по рту.
— Слезами горю не поможешь, дружочек, — роняет он как бы вскользь. — Нам надо привыкнуть к мысли, что он не только вел себя по-свински по отношению к нам, но что он вообще бандит первой руки. Грабитель и убийца! Ха-ха-ха! Дегенеративная скотина, грабитель и убийца — вот с кем ты нянчилась, милая Шарлотта! Драконаты пригрела на своей груди! Дракона? — повторяет он. — Нет, Шарлотта, Мидгардского змея [52] ,
52
Мидгардский змей — в скандинавской мифологии страшное чудовище, обвившееся вокруг земли.
Он уходит в контору неспешным шагом, мурлыча себе под нос. Голос его дрожит от сдерживаемого смеха:
— Мидгардский змей!
И затем — сюсюкающим тоном, будто он обращается к грудному младенцу:
— Мидгардский змей! Милый маленький Мидгардский змееныш…
Матте-Гок разыграл все как по нотам, с блестящим проворством. Его алиби в полном порядке. Он все еще лежит в постели после вымышленного нападения, у него даже хватило наглости послать за доктором Маникусом, тот прослушал ему грудь и дал флакон успокоительного лекарства. И теперь Анкерсен и фру Мидиор носятся с ним, пичкают вкусной едой и говорят ободряющие слова.
— Надо страдать за свою веру, надо уметь постоять за свои взгляды, — говорит Анкерсен, — надо рисковать своей головой. И тогда обретешь награду, которая дороже золота, тогда тебя ждет жизнь вечная и вечное блаженство! Да, Матиас Георг, даже если б тебе проломили череп, это было бы предпочтительней, чем если б ты, поджавши хвост, попятился назад, подобно бедняге Ниллегору. Теперь ты доказал, что не дрожишь за свою шкуру, и если ты впредь останешься таким, сын мой, то я предрекаю тебе прекрасную будущность! Ах… будь я молод, как ты, уж я знаю, что бы я сделал! Я бы не остался здесь, в этом городишке, я бы отправился в далекие языческие страны и стал настоящим большим проповедником!
Матте-Гок впадает в задумчивость. В глазах его медленно, постепенно разгорается жаркий огонь. Этот трюк хорошо ему знаком по многочисленным кинофильмам, которые он видел. Пока наконец экстаз не охватывает обоих — и его и Анкерсена. Все получилось так просто и естественно, все идет уж до того гладко, что Матте-Гок вынужден себя попридержать, он разыгрывает повторные вспышки сомнений и страха, бессонные ночи, заполненные молитвами и душевной борьбой.
Но вот наконец решение принято. Решение отправиться в Черную Африку и стать миссионером среди язычников.
И теперь, когда он окончательно решился, его охватывает растущее нетерпение, святое призваниевластно заявляет о себе, ни на минуту не оставляя его в покое. Да свершится то, чему должно свершиться!
Матте-Гок, как это ясно из предыдущего, — отъявленный проходимец, лишенный совести лицемер и бандит, и каждый волен призывать на его голову все мыслимые беды и несчастья за совершенные им злодейства. Но справедливость требует сказать в его защиту, что, как бы там ни было, масштаб его деяний весьма скромен. Он без труда найдет достойнейших соперников среди преуспевающих мира сего: каждый третий адвокат заткнет его за пояс, что касается ловкачества в делах, притом не выходящего за рамки законности. А в сравнении с фабрикантами оружия, дипломатами, генералами и священнослужителями, кои в те же самые годы готовили все необходимое для кровавой мировой бойни 1914–1918 годов, фигура Матте-Гока меркнет, становясь совсем незаметной… крохотная бледная сколопендра средь тигров, львов и ядовитых змей джунглей…
Обыск в Бастилии выявил новый немаловажный момент: оказалось, что оклеенная обоями дверь, соединяющая гостиную магистра Мортенсена с кухней Корнелиуса Исаксена, взломана, причем совсем недавно, судя по свежим разрывам в обоях. Очевидно, похититель проник к Мортенсену этим путем, так что, вполне возможно, Корнелиус
С другой стороны, слишком бросается в глаза тот факт, что магистра именно на эту ночь выманили из его квартиры, так что нет оснований отказываться от гипотезы о заговоре и отменять приказ об аресте тех, кто провел ночь и утро на чердаке пакгауза вместе с погибшим. Все четверо отрицают свою вину, но как столярный мастер Иосеф Симонсен, так и бакалейный торговец Якоб Сифф начинают уже проявлять признаки колебаний.
Что касается графа Оллендорфа, до сих пор ни один человек не упомянул о нем в связи с происшедшим. Но полицмейстер Кронфельдт все более проникается убеждением, что граф и есть главный зачинщик и что это в скором времени выплывет на свет божий. С содроганием и тайными слезами ожидает он того момента, когда первый из заговорщиков не выдержит и выдаст графа.
Ужасный день подходит к концу, и наступает еще более зловещая ночь.
Ландфогт принимает сильные снотворные порошки и погружается в похожее на кошмар забытье, он то и дело испускает жуткие, предсмертные вопли. Фру Кронфельдт не смыкает глаз. Она пытается разбудить мужа с помощью крепкого кофе, но тщетно. Она прибегает к коньяку, но это тоже оказывается напрасным. Она прикладывает ему ко лбу холодные компрессы, но и это ничего не дает. И уж совсем страшно становится, когда ландфогт внезапно привстает, вылезает из постели и с закрытыми глазами и раскрытым ртом принимается вальсировать по комнате, похожий на привидение в своей длинной ночной сорочке. Приходится позвать Дебеса, который помогает фру Кронфельдт загнать лунатика обратно в постель.
И тут он наконец-то впадает в тупое оцепенение.
Жена с болью рассматривает его. Лицо у него даже во сне страдальческое, а открытый рот придает ему непередаваемо жалкий вид.
Это вообще ночь ужасов и кошмаров. Город окутан густым туманом как в фигуральном, так и в самом осязаемом смысле, коварным, гнетущим туманом, сквозь который робкий свет в бессонных окнах призрачно брезжит, как фосфоресцирующие скаты на морском дне.
Свадебное празднество хотя и не заглохло окончательно, однако преобразилось до неузнаваемости, утратив свой шумный характер. В «Дельфине» сидят тесным кружком несколько нахохлившихся мужчин и вполголоса беседуют, прихлебывая пиво, будто на поминках. Они не произносят тостов — им не за что пить, они не кричат, подзывая погребщика, а лишь поднимают с рассеянным мученическим видом свои опустевшие кружки, и им наливают еще.
Даже кузнец Янниксен совсем притих. Взгляд у него остановившийся, лицо с красными мешками кожи сложилось в бесконечно горестные складки, он снова и снова пожимает плечами, до того все необъяснимо.
— Не думаю, чтоб это был граф, — говорит он. — А что до Корнелиуса и Морица, мы знаем, что они невинны, да я голову дам на отсечение, что они невинны, как молочные поросята. Ну, затем Оле Брэнди и Оливариус… нет, други дорогие, как хотите, не могут это быть они, верно? Оле, известно, любит пошуметь, он и морду набьет, коли что не по нем, но чтоб украсть? Ни за что не поверю, скорей небо на землю упадет. Остаются Смертный Кочет и коротышка Якоб Сифф… Нет, ни в коем разе. Не может это быть никто из тех, кого я перечислил, разрази меня силы небесные! Но тогда выходит, это все же граф!
Кузнец сгибает палец, подзывая погребщика Иеремиаса, и молча делает движение плечом, означающее: водки на всех.
— А то уж больно тоскливо, — бормочет он.
Они выпивают в молчании, и кузнец шепотом продолжает:
— Кабы этот чертов слизняк Матте-Гок не валялся дома, получив по заслугам, что ему причиталось, я бы не моргнув глазом сказал: его работа!
Кузнец, тяжело дыша, раздумчиво скашивает глаза на сторону:
— А может, это все-таки он? Может, он нарочно подстроил этот номер вместе с каким-нибудь сообщником?