Избранное

Хайнесен Вильям

И однако во всем этом скопище ужасов есть у него один верный союзник, который никогда не изменяет.

Орфей перевернулся на живот и крепко прижался глазами к своей руке, посыпались снежинки многоцветных огоньков, роскошные цветы раскрыли лепестки, и вот оно — то, чего он втайне ждал и страшился: глаза Тариры, которые неподвижно вперились в него и приковали к себе ужасающей доверительностью улыбки.

Тарира не была ни злым духом, ни привидением. Кто же она? Одно было несомненно: перед ее властью отступали все печальные мысли и кошмарные видения. Но зато уж приходилось покоряться ее прихотям и следовать за нею в головокружительном странствии по ее царству.

У-ух… вот мы и взмыли

двумя быстрокрылыми птицами, Тарира и я, и устремились навстречу морю лунного света высоко над землей, где льется одинокое, дальнее, бескрайнее звучанье!

8. Сириус застигнут врасплох новыми ударами судьбы,

но ведет себя с достоинством, делающим честь его характеру

Звезда Сириуса Исаксена в последние десятилетия медленно, но неуклонно восходит. У друзей литературы мало-помалу открываются глаза на глубокую самобытность этого лирика, так долго остававшегося непризнанным. По сообщению «Тиденден», в городском муниципалитете недавно обсуждалось предложение о переименовании реконструированного Кузнечного переулка в проезд Сириуса Исаксена. Газета поддерживает это предложение, заявляя, что мы должны с гордостью и благодарностью хранить память о взращенном нами знаменитом поэте, чья жизнь была столь же коротка, сколь и несчастлива.

Последнее, однако, не совсем верно, то есть что жизнь Сириуса была столь же лишена счастья, сколь коротка. Напротив, в глубине своего сердца он часто бывал безгранично счастлив, можно даже сказать, что при всей своей тонкой впечатлительности он был удивительно внутренне неуязвим.

Причина же в том, что он как поэт жил одновременно в двух мирах, в действительности и в поэзии, и владел изумительным искусством по собственному желанию переселяться из одного мира в другой, а иногда на какое-то время задерживаться на пограничной станции между этими двумя могучими империями, каждая из которых по-своему самовластна и каннибальски ненасытна.

Магнус Скелинг остроумно замечает в своей монографии, что Сириус Исаксен, если пользоваться современной терминологией, был эскапист.И то же самое, несомненно, относится — mutatis mutandis [46] — к остальным музыкантам из нашей книги. Они спасались от гнета действительности бегством в искусство и в мир фантазии или же, как в случае с магистром Мортенсеном, в философию религии.

Если Сириус подолгу пребывал в состоянии, которое непосвященным могло представляться лишь тупой апатией, это объяснялось тем, что поэт витал где-то на границе между духом и материей, отдаваясь неизъяснимому ощущению активного равновесия, какое возникает при подобном витании.

46

Если внести необходимые изменения (лат.).

Все это, разумеется, не приходило в голову малярному мастеру Мак Бетту; надо ли удивляться, что существовала постоянная напряженность в отношениях между молодым стихотворцем и старым мастером, мысли которого всегда были заняты лишь его ремеслом да багетной лавочкой. И в высшей степени к чести горячего старого шотландца служит то, что он позволил Сириусу около двух лет хозяйничать в задней комнате своей лавки, хотя его предприятие давно уже остро нуждалось в расширении, и что он сверх того взял на себя заботы о повседневных нуждах поэта и предоставил ему жилье в собственном доме на весьма сходных условиях.

Однако, когда Сириус начал относиться к своей школе спустя рукава

и при этом стало угрожающе сокращаться число учеников, а вместе с тем и доходы учителя, и без того фантастически скромные, тут уж терпение Мак Бетта лопнуло, не выдержав нового испытания, и в припадке бешенства в один из необыкновенно противных, сумрачно-мглистых ноябрьских дней он объявил своему протеже, чтобы тот собирал вещички и выкатывался на все четыре стороны.

Сириус со своей стороны почувствовал облегчение и вздохнул свободнее. Как школа, так и каждодневное общение с мастером, которому он в свои свободные минуты должен был помогать смешивать краски либо обрамлять картины, давно уже стали для него тяжкими оковами. Поэтому он с неподдельной радостью распрощался с детьми, наказав им больше не приходить, а родителям передать, что школа прекратила свое существование. И некоторое время он, ничем себя не утруждая, упивался этой абсолютной, безраздельной свободой.

По ночам он совершал дальние прогулки, созерцал звездное небо и море, слушал рокот прибоя, а днем спал на кушетке в Бастилии. Питался он где придется, то у Элианы, то у Корнелиуса, у Оле Брэнди или учителя танцев Линненскова, а иной раз на борту шхуны «Лалла Рук», где шкипером был его школьный товарищ.

Эта свободная жизнь продолжалась до конца зимы.

То была необыкновенно мягкая океаническая зима. Уже в феврале зазеленела трава, а суровой снежной весны, которой все ожидали в наказание, так и не случилось: в середине апреля весна одержала окончательную победу, и пышные смородиновые кусты в саду у кузнеца стояли в полном цвету.

Весна вырвала Сириуса из его нирваны. Всю зиму он в одиночестве вздыхал о своих двух дамах, Леоноре и Юлии, или, вернее сказать, о своей несчастной любви к этим двум существам, и, пожалуй, ночи не проходило, чтобы он не постоял в мечтательном забытьи у ограды кузнецова сада, глядя на розоватый свет в окошке у Юлии. Леоноры в городе не было, она уехала в Копенгаген.

Но однажды теплым туманным вечером, когда он проходил мимо дома кузнеца, он вдруг услышал, как фру Янниксен на чем свет стоит ругает свою дочь, обзывая ее бесстыжей сукой. Раздался звон какого-то предмета, который упал наземь и разбился, и вот в дверях показалась Юлия и исчезла в саду. До Сириуса донеслось злое бурчание кузнечихи, грозившей позвать управляющего сберегательной кассой Анкерсена, а немного погодя он различил звуки сдавленных рыданий из сада. Он осторожно перелез через ограду и шепотом позвал:

— Юлия! Не бойся… Это я!

Он не сразу отыскал девушку. Она забилась в глубь душистого куста и плакала горько и безутешно. Сириус погладил ее по голове и поцеловал в мокрую щеку.

— Ну что такое, что случилось, моя девочка? — с нежной настойчивостью прошептал он.

Юлия долго не могла выдавить из себя ни слова, слезы и обида душили ее, а когда она наконец собралась заговорить, из дома кузнеца раздался резкий оклик:

— Юлия!

Он звучал как зловещий удар надтреснутого колокола.

— Это мать! — прошептала Юлия, трясясь от страха. — Надо мне идти!

Она высвободилась из его объятий и стала продираться сквозь кусты, но вернулась и шепнула:

— Приходи завтра вечером, ладно, Сириус? Мне обязательно надо с тобой поговорить!

Сириус просидел в кустах почти до утра. Долго еще слышались крики и брань в доме кузнеца. Но под конец все стихло. Смородиновые цветы в туманном воздухе испускали кисловатый, за душу берущий аромат, и вновь он почувствовал, как полнится сердце земным, щемящим состраданием и глухою тоской по нежности. В ту ночь и было зачато Сириусом стихотворение «Тьма говорит с цветущим кустом», о котором кто-то сказал, что оно — как тихое трепетанье молодой листвы от ночного ветерка.