Избранное
Шрифт:
— Тоже придумали — тащить с собой смертельно больного человека в этот балаган!
На рассвете больной старик проснулся и с натугой огляделся по сторонам. Когда он увидел Морица, по его восковому лицу разлилась изумленная, восторженная улыбка, и он хрипло сказал:
— Франц Шуберт! О, как это мило с вашей стороны зайти проведать меня! Это, пожалуй, даже слишком большая честь! Но позвольте же угостить вас кофе, не откажите выпить со мною чашечку!..
Он вопросительно взглянул на Морица, и тот беспомощно кивнул. Старик устало откинулся назад. Немного погодя он перестал дышать.
Итак, в этом месте повествования мы расстаемся с первейшим и старейшим из наших музыкантов. Это был добрый человек, Каспар Боман, неистощимый родник энергии, он продолжал жить в своих деяниях, и память о нем навсегда сохранилась в благодарных сердцах друзей.
Мориц, Корнелиус и остальные друзья Бомана решили сделать все, что в их силах, чтобы похоронить старого учителя как можно более достойно. Срочно созвали мужской хор репетировать псалмы и песни, и, кроме того, небольшой духовой ансамбль должен был исполнить «Похоронный марш» Мендельсона. Но все это оказалось ни к чему, потому что, как раз когда приготовления были в полном разгаре, среди вещей Бомана был обнаружен конверт с надписью «Послесловие и завещание», и во вложенной записке наряду с прочим было сказано:
Что касается моих похорон, я не хочу никаких надгробных речей и никакого пения, я желал бы только, чтобы прилагаемая «Серенада» Шуберта, дорогая моему сердцу с самого раннего детства и переложенная мною для соло скрипки с легким аккомпанементом пиццикато на контрабасе, которую надо играть не слишком медленно и ни в коем случае не печально и которую должен исполнить мой дорогой мальчик Орфей и еще кто-нибудь из вас, мои добрые старые друзья, — я желал бы, чтобы она была сыграна у моей могилы после того, как ее засыплют землей, и хорошо бы не в вечернее время, а рано утром или до полудня, если можно будет это устроить без особых ухищрений.
Вот так получилось, что похороны Бомана сложились весьма своеобычно. Старый музыкант был предан земле солнечным и ветреным осенним утром, и полные утешительной надежды, почти жизнерадостные звуки «Серенады» смешивались с резвым шелестом кладбищенских кустов и травы.
Орфей был горд тем, что справился со своим первым большим музыкальным выступлением без единой запинки. Он играл, почти совсем не думая о музыке, он думал лишь о Бомане.
Когда он, шагая сбоку от матери, вышел за калитку кладбища, кто-то взял его сзади за голову и похлопал по обеим щекам. То был магистр Мортенсен.
— Это звучало чудесно, — сказал магистр. — Спасибо тебе, малыш!
После погребения друзья Бомана устроили скромные поминки, продолжавшиеся почти весь день. Но все протекало с подобающим приличием, собравшиеся вспоминали покойного, и никто ни на минуту не забывал, что это была траурная встреча.
Корнелиус Младший, композитор, в противоположность своим братьям
Однако обратимся покамест ко дням беззаботной молодости, когда факт собственного бытия представляется естественнейшей в мире вещью, а будущее манит самыми фантастическими возможностями.
Для Корнелиуса одна из этих возможностей была, как известно, связана с неким сокрытым кладом. Надежда нейти этот клад озарила его молодые годы магическим, на зависть праздничным светом. Но после посещения Уры с Большого Камня в груди Корнелиуса забил еще один тайный источник радости.
Началось незаметно, с тихого и нежного ручейка, струившегося в душе при мысли о слепой девушке, которую звали почти одинаково с ним и которая стояла и слушала музыку под окнами Бастилии… стояла в темноте, одинокая и заброшенная. Этот-то ручеек довольно быстро разросся до бурного потока, настолько увлекшего его своим течением, что кладоискательство на какое-то время отступило на задний план.
Вскоре после первого посещения он снова наведался к Уре и пригласил старуху вместе с девушкой в Бастилию выпить чашечку кофе и послушать музыку!
Но нет — Корнелия не хотела и слышать об этом. В совершенном смятении она беспокойно ерзала на скамье, и никакие уговоры не помогали. Корнелиус так и ушел ни с чем, раненный в самое сердце. Но образ девушки по-прежнему стоял у него перед глазами: ее ясное и робкое лицо, большие глаза с их сверхъестественным взглядом, хрупкая фигурка и пышные светло-пепельные волосы. Он томился неукротимым желанием поближе узнать это существо, стать нужным Корнелии, взять ее под свою защиту, посвятить в таинства музыки, заполнить мрак ее существования звуками и гармониями.
И вот однажды ему пришла в голову идея взять свою виолончель и пойти поиграть для нее прямо у Уры в доме. Может, это и глупо, но он не видел другого выхода.
— Я тут шел мимо, — запинаясь, солгал он, — и подумал, может, Корнелии… раз она так любит музыку?
— Ах ты, добрая душа! — растроганно сказала Ура. — Спасибо тебе, огромное спасибо, но только, право, это уж слишком!
Корнелиус сел и стал настраивать инструмент. У девушки был такой вид, будто она до смерти перепугана, она буквально сжалась в комочек, а когда Корнелиус заиграл — это был «Танец блаженных душ», — то она, к его ужасу, разразилась слезами.
Он остановился и сказал боязливо:
— Может… может, напрасно я так… не спросясь у нее?
Ура слегка замялась, потом решительно махнула рукой:
— Да ну, чего там, Корнелиус, играй дальше!
Корнелиус, расстроенный, продолжал играть. У него все странно плыло в глазах, девушка рыдала, черная нотка тревожно металась по комнате, подбегала и терлась о его ноги, и ему вдруг припомнилась известная картина: Бетховен играет для слепой девушки. На мгновение его поступок показался ему непростительной дерзостью, захотелось бежать отсюда без оглядки, но он заставил себя доиграть мелодию до конца.