Избранное
Шрифт:
Анкерсен оборвал речь на полуслове, потому что дверь распахнулась вдруг настежь и вошел кузнец. Лицо и шея у него были багровые, а глаза возбужденно горели в своих мешках.
— Уходи отсюда! — зло прохрипела его жена.
Кузнец грохнул кулачищем по столу, так что загудела и зазвенела вся тесно уставленная комната.
— Я в этом доме хозяин! — с угрозой рявкнул он. — Я дал свое согласие на брак Юлии с этим парнем — и нечего вам тут больше свою треклятую дерьмовинуразводить!
—
— Пусть он убирается, проныра! Пустобрех! — загремел кузнец.
Он схватил Анкерсена сзади и встряхнул его так, что крахмальная манишка управляющего вылезла из-под жилета.
— Он его убьет! — простонала фру Янниксен и повалилась на стул.
— Будет молоть-то, — сказал кузнец и, слегка оробев, отпустил Анкерсена. — Мне от него одно нужно: пусть добром из моего дома выкатывается!
У Анкерсена подогнулись колени, он плюхнулся на пол и остался сидеть, растопырив короткие ноги. Он шарил вокруг в поисках очков и громко пыхтел.
— Ну! — буркнул кузнец. — Давай поторапливайся!
— Мои очки! — строго произнес Анкерсен.
Очки валялись рядом с ним на полу. Сириус подобрал их и подал ему. Анкерсен остался сидеть с очками в руке. Он тяжело дышал, но в остальном вид у него был до странности спокойный. Подняв широкое лицо в сторону кузнеца, он сказал тихим страдальческим голосом, рисуя в воздухе очками:
— Напрасно вы так кипятитесь, кузнец Янниксен. Я не вором и разбойником ворвался в ваш дом, я пришел по просьбе вашей жены и еще потому, что чувствовал: это мой долг. Мой далеко не радостный долг. Я пришел помочь! Помочь! Я не собираюсь препятствовать тому, чтобы эти молодые люди соединились узами честного супружества, отнюдь нет. Но давайте же подумаем и о другой стороне дела — о душе!
Он с усилием поднялся на ноги и продолжал, по-прежнему обращаясь к кузнецу:
— Или грех — это не грех? А грех не несет ли всегда в себе наказания? И разве покаяние и спасение совсем ничего не значат для нас, беспомощных человеческих крупинок? Да куда же это нас заведет, Янниксен? Или, быть может, вы имеете предложить взамен что-либо лучшее?
Анкерсен протянул кузнецу руку как бы в знак примирения. Янниксен, помешкав, взял ее.
— Ладно, а теперь уходите, — сказал он, — и поставим точку на этом деле, так и порешим.
— Не думайте, что я себя считаю безгрешным! — продолжал Анкерсен, заглядывая кузнецу в глаза. — О нет, Янниксен, напротив, я тоже был раб греха, я грешил пострашнее других! Быть может… быть может, хуже, чем…
— Чем я? — подсказал кузнец и шумно расхохотался. — Полно, Анкерсен, бросьте. Отправляйтесь-ка лучше восвояси, покуда с миром отпускают, мы ведь с вами уговорились.
И он, подмигнув, толкнул жену локтем в бок.
— Да… — Анкерсен тоже обращался теперь к жене кузнеца, — что вына это скажете?
Сириус во все глаза глядел на огромную женщину.
— Я ведь, собственно, затем пришел, чтобы васподдержать, — нетерпеливо сказал Анкерсен и посмотрел на часы.
— И вы увидите, что пришли не зря, — сердечно откликнулась фру Янниксен и повернулась спиной к мужу. — Да, Анкерсен, не зря! Мы не отступим ни на шаг! Ни на шаг!
Анкерсен водрузил на нос очки и протянул ей руку.
— Господь вас благослови! — сказал он и облегченно вздохнул.
Он обернулся к молодым людям:
— Итак, девица и молодой человек! Теперь лишь от вас самих зависит, исполните ли вы свой христианский долг и захотите ли открыть те врата, которые еще приотворены для вас! Они покамест приотворены! Господь долготерпелив и многомилостив. Однако… однако же не беспредельно, увы, ибо есть предел, и горе тому, кто не знает времени посещения своего!
Анкерсен пожал им обоим руку. Кузнец многозначительно притронулся к его плечу. Он проводил управляющего сберегательной кассой в прихожую, подал ему шляпу и трость, а после этого вернулся к себе в кузницу.
Когда Сириус немного погодя зашел проститься, кузнец стоял у наковальни. Он весело подмигнул и ткнул Сириуса в живот.
— Ну, брат, все почитай что обошлось, а? Ты свое дело сделал как надо, этого у тебя отнять нельзя. Теперь, коли будем с тобой держаться заодно, уж мы этот ихний, — он ударил по наковальне, — скулеж-мухлежс них посшибем! Уж мы сумеем эту ихнюю дребедень, — он снова с силой ударил молотом по наковальне, — в прах разнести, разрази меня гром!
Иохан Венцеслаус Анкерсен, этот управляющий сберегательной кассой и доморощенный миссионер из мирян, в ком ничтожество и величие вседневно вели между собой ожесточенную, но безнадежную борьбу, своим современникам, несомненно, должен был представляться некоей загадкой, двуликим созданием или же кентавром: с одного боку взглянуть — исполнительный и смирный служащий, который умело и с ревностной аккуратностью руководит вверенным его попечению денежным учреждением, а с другого — свирепо ощерившееся существо, нагоняющее на всех страх своими дикими вылазками.