Избранное
Шрифт:
Настала весна, распустились кусты в саду у кузнеца, и в один прекрасный день Сириус прочитал в «Тиденден», что состоялась помолвка фрекен Леоноры Марии Поммеренке со старшим лейтенантом Расмуссеном. Хотя эта новость отнюдь не явилась для него неожиданностью, он все же пришел в отчаяние и втихомолку проронил слезу. А под вечер того же дня он искал утешения на груди у Юлии.
Сириус стал писать Леоноре страстные и неистовые стихи, множество стихов, и некоторые он в своем удивительном ослеплении послал ей в письме, не заботясь о том, что в них многократно
Однажды ему нанесли неожиданный визит: фрекен Леонора пришла вместе со своим возлюбленным.
— Это мой жених, — представила она. — А вот это — мой поэт! Видишь, как он похож на лорда Байрона.
Офицер вежливо засмеялся, Леонора и Сириус тоже засмеялись, все шло исключительно мило. Гость — кстати, это был невысокий веснушчатый молодой человек с жидкими рыжими волосами — наговорил Сириусу комплиментов за его стихи и купил несколько коробок кнопок.
В тот день Сириус решил, что они с Юлией должны объявить о своей помолвке.
Юлия ужасно огорчилась и категорически воспротивилась тому, чтобы он пошел поговорил с кузнецом.
— Он убьет тебя! — подавленно сказала она.
— То есть как, почему же?.. — обескураженно спросил Сириус.
— Потому что они хотят, чтобы я вышла за Яртварда, знаешь, что работником у консула Хансена в пакгаузе! — ответила Юлия и закрыла лицо своими белыми, красивыми руками, словно боясь, что ее ударят.
— Вот еще, да с какой это стати! — возмутился Сириус.
— Этого, наверно, уже не изменишь, — простонала Юлия, она опустилась перед Сириусом на колени и в отчаянии гладила его руки. — Это уже почитай что решено!..
— Решено? — переспросил Сириус, и у него даже дыхание перехватило. — Ну нет, пусть они тобой не помыкают! Скажешь, что ты не хочешь, ясно? Ты же взрослая девушка! Вот тебе и все решение!
— Ой, нет, не знаю. — Юлия плакала навзрыд и терла себе глаза.
Тут Сириуса разобрал смех. Он рассмеялся добродушно и снисходительно.
— Ты говоришь, не знаешь? Но тебе же не нравится этот Яртвард — или как?
Юлия зарыдала еще сильнее, осипшим голосом она ответила:
— В том-то и дело, что он мне… кажется, он мне… и ему тоже так кажется… и он уже говорил с отцом и матерью!
— Ну, знаешь ли! — воскликнул Сириус. — Вот уж, ей-богу, история, глупее не придумаешь! Так что же, Юлия, выходит, ты меня и не любишь?
— Люблю! — сказала она, и ее забила сильная дрожь.
Сириус продолжал металлическим голосом:
— Но может, ты и его тоже любишь, другого?
Отпет Юлии прозвучал невнятно, но это было «да».
Сириус встал и подошел к окну. Буйно расцветшие кусты были наполовину в тени, наполовину на солнце. На солнце они были красные, в тени — синие. Он резко обернулся и умоляюще спросил:
— Но его ты любишь больше, чем меня? Ответь же мне, Юлия!
— Кажется, да, — прошептала Юлия.
— Я же об этом понятия не имел, — пробормотал Сириус с комкам в горле. — Я понятия об этом не имел. Это для меня полнейшая неожиданность.
Юлия села на ученическую скамью. Юное пышное
— Мы ведь с ним этой осенью должны пожениться.
— Значит, вы уже и помолвлены, так я понимаю! — глухо сказал Сириус.
Юлия кивнула.
— Вот оно что, — Сириус закрыл глаза. — Вот оно что, Юлия. Почему же ты раньше мне не сказала?
— Я думала, ты знаешь, — вздохнула Юлия. И добавила как бы в пояснение: — И потом, я думала, ты… ты любишь ту, другую!..
Сириус покачал головой, взял свою шапку и бросил последний взгляд на Юлию — она сидела на скамье, большая, пышущая здоровьем, наливная, с густой каштановой челкой, растрепанной и намокшей от слез.
До самого вечера он бесцельно бродил по улицам. То был изумительно прекрасный день, с легкими перистыми облаками, оживающими кустами и деревьями и ароматом проклюнувшейся травы. Все искрилось — окна, и крыши, и вода в заливе, — а большой пассажирский пароход «Мьёльнер», стоявший поодаль на якоре, был окружен искрящимися белыми чайками. У моста через речку Сириус встретил Леонору с женихом. Он почтительно поклонился, и они с видимым удовольствием ответили на его поклон.
Уже в сумерки он наткнулся у моря на Оле Брэнди, сидевшего в вытащенной на берег лодке. Сириус видел, что Оле лобызается с бутылкой, и хотел незаметно проскочить мимо, но не тут-то было. Оле повелительно окликнул его, и звал, и шумел у себя в лодке, пока Сириус не уселся рядом и не выпил с ним рому.
— Сегодня я угощаю ромом, да, — сказал Оле Брэнди. — Угощаю ромом, и знаешь почему? Сегодняшний вечер в моей жизни особенный. Видишь ты, какое дело, — продолжал он серьезно. — Пятьдесят лет тому назад тот, кто сейчас с тобой говорит, впервые в жизни ступил на большую землю, на пристань Дока конституции в британском городе Гулле, а когда наступит ночь, исполнится ровно полстолетия с тех пор, как он впервые посадил вот сюда, к себе на колени, заморскую красотку!
Оле Брэнди оживленно похлопал себя по коленям, пригубил рому и доверительно продолжал:
— Мэри ее звали, как сейчас помню, первостатейная шлюха была!
Вздохнув, он затянул старинную песню, и Сириус с болью внимал ее грустным словам:
Эх, моряк, скиталец вечный, Пей до дна бокал хмельной. Дни чредою быстротечной Близят час прощальный твой. Бездны злой не переборешь, Жадных волн коварен бег, И на дне глубоком моря Кончишь ты недолгий век. Та, кого считал своею, Слез не будет лить любя. У врага в объятьях млея, Позабудет про тебя.