Избранное
Шрифт:
Тема творчества, тема миссии художника в обществе находится в центре многих произведений О. Й. Сигюрдссона. От книги к книге она все больше переплетается с темой народа. С особой силой прозвучала эта тема в небольшой повести «Гнездо» (1972). Ее герой — писатель Лофтюр Лофтссон — внезапно бросает работу над давно начатой книгой и всецело посвящает себя охране гнезда, которое дрозды свили у него на балконе. Таким образом, гнездо становится для писателя как бы, его новой книгой. Но книгу с таким названием пишет и писатель Оулавюр Йоуханн Сигюрдссон — тема художника причудливо умножается, образуя основу притчи о народе и его певце, о художнике и родине. Повесть
От произведения к произведению мы наблюдаем, как уплотняется у О. Й. Сигюрдссона ткань повествования, как повествование все больше уходит вглубь, одновременно становясь все более простым, бесхитростным внешне.
Повесть «Гнездо» представляет собою сплав как будто бы несоединимого: лирической прозы и публицистики. Повествование ведется сразу в нескольких регистрах, которые автор умело переключает, переводя действие из одного плана в другой: из шутливого — в самый что ни на есть серьезный, из патетически взволнованного — в комический, из иронического — в возвышенный.
У О. Й. Сигюрдссона — худощавое усталое лицо. Большие глаза. Застенчивая, немного грустная и чуть ироническая улыбка.
О. Й. Сигюрдссон всегда писал, откликаясь со всей искренностью и страстностью на то, что его волновало, и это всегда оказывалось тем, что было не только его личной радостью или болью, но и болью и радостью тех, чье дело он защищал и от чьего лица он выступал — в первую очередь своих соотечественников и своей родины, Исландии. В последние годы О. Й. Сигюрдссон все чаще пишет о том, что волнует не только его одного, не только исландцев, но всех честных людей на Земле: о войне и мире, о родине, о необходимости высоких гуманистических идеалов, о взаимоотношениях отцов и детей, о растущей бездуховности и прагматизме буржуазного общества, об опасности отчуждения, об отторжении человека от природы.
А если писатель говорит о том, что важно для всех, то книги его — хорошие книги. И мысли, заключенные в них, проходят уже не через одну душу — они обращены ко всем людям.
Игра красок земли
(Повесть)
Даже через несколько часов после того, как произошло это чудо, он не мог взять в толк, почему вдруг заставил свою старую серую лошаденку сойти с дороги, проложенной через вересковую пустошь, и свернул на едва заметную неровную тропинку, петлявшую берегом реки, вместо того чтобы ехать домой кратчайшим путем. То ли ему захотелось взглянуть на овец, то ли послушать подольше журчание реки, а может быть, в голове у него родилась какая-то не совсем обычная мысль, и он решил обдумать ее в одиночестве. Во всяком случае, он так быстро и решительно направил лошадь к прибрежной тропинке, словно от этого зависела его участь. Ослабив поводья, он принялся насвистывать разные мелодии, которые сочинял тут же, на ходу, — если только их можно было назвать мелодиями, — совершенно позабыв о том, что надо еще помочь отцу перевезти торф с болота в старые овчарни на краю выгона.
И хотя трудно требовать от шестнадцатилетнего парня, чтобы в такой мягкий, тихий день — первый день осени — его безраздельно занимали торф и хозяйственные обязанности, у него даже в мыслях не было оттягивать возвращение домой и болтаться в хорошую
Никогда еще ему не доводилось видеть землю такой живописной и красочной: она была одновременно коричневой и зеленой, бледно-желтой и ярко-алой, кое-где ее коснулось увядание, а кое-где она сохранила чудесный пышный наряд, будто и не было холодного северного ветра прошлых ночей. Он перестал свистеть и позволил старой лошадке идти как вздумается, а сам глядел и не мог наглядеться на разноцветье земли, на неподвижные серебристо-голубые облака, на поросшие вереском холмы, горы и пустоши, на заросли ивняка за рекой, слушал плеск реки и вдыхал по-осеннему прохладный запах листьев и трав.
Так он ехал довольно долго, страшась даже моргнуть, завороженный переливами дивных красок. И не заметил, как тропинка неожиданно вильнула в сторону и круто поползла вверх по серебряному от мха холму. Лошадь теперь сильнее ударяла копытами о землю и навострила уши. Шум реки стал тяжелее и резче, напоминая гудение басовых струн под смычком. Вода вихрилась белыми барашками. Через минуту из-за холма показалась ослепительно белая пенистая струя небольшого водопада. Но вскоре водопад опять скрылся из виду, и журчание реки стало заметно спокойнее и глуше, тропинка свернула вниз, на равнину. Перед глазами раскинулся совсем новый ландшафт. Впереди лежали поросшие вереском торфяные поля, мягкие, словно пушистая скатерть, расшитая искусными пальцами расцвета и увядания. Неприметная ухабистая дорожка убегала вдаль. Вот и брод через реку.
Очнувшись, парень выпрямился, натянул поводья и пришпорил лошадь. Краски, которые он минутой раньше ощущал всем своим существом, вдруг куда-то отступили. Прямо перед ним, на линялой вересковой кочке недалеко от брода, сидела молодая девушка. Он сразу узнал ее. Это была Сигрун Мария Эйнарсдоухтир — единственная дочь хозяина соседней фермы, невысокая, крепкая семнадцатилетняя девушка. Ее называли по-разному — то Сиггой, то Руной, а иногда Руной Марией. Она сидела, согнувшись, на покрытой вереском кочке, один чулок лежал рядом, а другой она только начала снимать, наполовину обнажив стройную ногу.
— Добрый день, — поздоровался он, соскочив с лошади.
Девушка быстро подняла голову и слегка удивилась, увидев рядом лошадь и парня.
— Здравствуй, — весело ответила она, оставила в покое чулок, уселась повыше на кочке, одернула юбку, которая задралась выше колен, и, улыбаясь, протянула ему руку. — Ты застал меня, что называется, врасплох. Никогда бы не подумала, что встречу тебя здесь! Мы ведь не виделись с прошлой зимы.
— Как ты сюда попала? — спросил он.
— Домой возвращаюсь из Ущельного. Там живет моя двоюродная сестра, я у нее гостила с субботы.
Она снова одернула юбку, сняла цветастую косынку, провела ладонью по своим черным волосам, тронула туго уложенную на затылке косу, проверяя, крепко ли держатся шпильки. Затем аккуратно расправила косынку, сложила ее пополам и снова повязала голову. Движения у нее были мягкие, почти невесомые, будто она оправляла тончайшие розовые лепестки.
— Этим летом тебя не было на лотерее Союза молодежи, — сказала она, кокетливо растягивая слова. В зеленоватых глазах сверкнули искорки. — Почему?