Избранное
Шрифт:
— Мы убирали сено. — Он нагнулся и сорвал полузасохшую травинку полевицы; взгляд его невольно задержался на ее ногах, на голубых жилках, проступавших под кожей. — Потому я и не смог прийти.
— Какая скука, — сказала она сочувственно и принялась рассказывать о том, что лотерея в это лето была самой интересной из всех, какие когда-либо устраивал Союз молодежи. Так весело было, так здорово — дым стоял коромыслом! — Я вытянула пачку цикория и булавки! — Она залилась смехом, потом доверительным тоном добавила, что, кроме этого, ей посчастливилось выиграть еще старую тресковую голову, заплесневелую и твердую как камень. Ее притащили мальчишки с Торфяников и для смеху подсунули в кучу других
Она взглянула на брод. Покрытый рябью поток, прозрачный и холодный, глубиной по колено, журча, обегал каменные глыбы и осколки камней. Девушка нагнулась, тихо вздохнула и снова взялась за чулок.
— Послушай, — сказал парень, — может, возьмешь мою лошадь и переправишься на тот берег верхом?
— Серьезно? Вот спасибо! Ты не представляешь, как я рада!
— Только имей в виду — лошадь без седла, — добавил он, словно извиняясь. — Так что вся вывозишься в конском волосе.
— А! Есть о чем говорить!
— И будь добра, как переправишься на тот берег, сразу же загони лошадь обратно в реку. Мне еще торф возить надо.
— А вдруг она убежит? Что тогда? Ведь некоторые лошади ужасно пугливые и непослушные!
— Ну, эта совсем не пуглива, — пробормотал парень и вопросительно взглянул на свою серую лошадь, как бы ожидая, что она заговорит или каким-либо иным способом опровергнет столь унизительное и явно незаслуженное подозрение. Но старая клячонка оставалась безмолвной. Она закусила удила и стояла с удрученным видом, прижав уши, будто обиделась. Она и жеребенком-то никогда не убегала, а достигнув почтенного возраста, и вовсе стала образцом примерного поведения и послушания для других лошадей.
Парень медлил, покусывая стебелек полевицы. Похоже, опасения девушки заронили в его душу недоверие к старой лошади и озадачили его.
— Можно бы, конечно, сесть на лошадь вдвоем, — наконец предложил он не очень уверенно и, опустив голову, уставился себе под ноги.
— Вдвоем? Ой, как здорово! — Она благодарно посмотрела на него и принялась натягивать снятый чулок. — Ясное дело, можно перебраться на тот берег вместе!
Словно в забытьи он слушал ее голос, нежный, ясный, полный сердечности и музыки. Она сразу же заговорила доверительно и с облегчением призналась, что с той самой минуты, как она очутилась за воротами Ущельного, мысль о переправе через реку приводила ее в ужас. Когда ей случается пересекать бурлящий поток, у нее всякий раз начинает кружиться голова и по всему телу разливается слабость. А все потому, что она жуткая трусиха, и вдобавок у нее, наверно, не слишком крепкое сердце. В груди иной раз как-то странно покалывает, а в ушах прямо колокольный звон стоит. Так что он встретился ей весьма кстати. Девушка говорила с ним просто и дружески, но он никак не мог преодолеть охватившее его смущение и молчал. Сигрун Мария очень изменилась с прошлой зимы, он едва ее узнавал и теперь, глядя на нее, чувствовал в груди непонятную дрожь, чего раньше никогда не испытывал. Он с трудом отваживался время от времени бросить на нее взгляд и при этом отчаянно смущался и краснел. Тем не менее он заметил перемены, происшедшие в девушке за лето. Она выглядела уже не бледным и худосочным подростком, как в прошлое вербное воскресенье, в апрельские заморозки, когда стояла у церкви, зябко кутаясь в пальто. За эти несколько месяцев фигура ее преобразилась, она вся как бы расцвела. Губы приобрели мягкую сочность, под узорчатым вязаным джемпером ощущалась упругость груди, а на крутой, с высоким подъемом ступне бесчисленными извилистыми ручейками, сбегаясь и разбегаясь, голубели жилки.
— О господи, до чего я сегодня неуклюжая, — засмеялась
Он молчал, в растерянности перебирая поводья, потом отвернулся и стоял, поглаживая морду старой лошади, а Сигрун Мария меж тем, приподняв подол юбки, пристегнула чулки к резинкам и зашнуровала свои красивые черные ботинки. Должно быть, отец подарил их ей весной или летом. Он вспомнил, что, когда девушка стояла в вербное воскресенье у церкви и, пытаясь защититься от холода и пронизывающего ветра, куталась в пальто, она была обута намного хуже.
— Вот я и готова наконец, — сказала она, поднимая свой узелок. — Где мне сесть — впереди или сзади?
— Все равно, — ответил он. — А где тебе больше нравится?
— Лучше я сяду впереди. — Сигрун Мария вцепилась в конскую гриву, поднялась на стремени и, слегка закусив губу, одним прыжком вскочила на лошадь.
Пока он дважды безуспешно пытался повторить ее ловкий прыжок, она весело смеялась, но, как только почувствовала его за спиной, сразу стала серьезной.
— Держи меня за талию, — сказала она, — а то еще в реку свалюсь.
Он повиновался как в полусне и так осторожно обхватил ее, будто она была стеклянная. В ушах у него вдруг зазвучала музыка. Звуки были чистые и прозрачные, радостные и одновременно печальные, словно таинственный звон ясного весеннего утра.
Лошадь потянулась мордой к воде и только для видимости повела ушами: она отлично знала каждый метр брода и поэтому вовсе не собиралась фыркать и упираться. Затем очень медленно, но уверенно вошла в воду. Едва они достигли середины потока, девушка откинулась назад и закричала:
— Ой-ой! Держи меня крепче! Падаю!
Он крепко обхватил ее, прижал к себе. Пытаясь унять внезапное головокружение, стиснул ногами бока лошади. В этот момент он был близок к обмороку. Цветастая косынка девушки щекотала ему щеку, сквозь узорчатый вязаный джемпер он чувствовал тепло ее тела, чувствовал, как вздымается и опадает ее грудь, но все эти ощущения были удивительно смутны, нежны и мимолетны, словно их тотчас же обволакивало какой-то дымкой, тончайшей радужной дымкой. Биение его собственного сердца заглушало шум воды. Он очнулся только тогда, когда лошадь, выбравшись на берег, остановилась и начала яростно трясти головой, будто желая поскорее избавиться от незаслуженной ноши.
— Слава богу, все позади, и голова больше не кружится, — сказала Сигрун Мария, спрыгивая на землю. — Я так тебе благодарна, что ты помог мне перебраться через реку!
Пробормотав в ответ что-то невнятное, он тоже спешился и, не решаясь поднять на нее глаза, принялся усердно развязывать узел на поводьях.
— Ты думал, я могу упасть в воду, да? — лукаво полюбопытствовала она, обирая с юбки и чулок конский волос.
Да нет, он был уверен, что этого не случится.
— Как крепко ты меня стиснул! Ты, должно быть, силен, как медведь!
Он покраснел еще больше, уверяя, что далеко не так силен, и дважды очень внимательно осмотрел узел на поводьях, теребя их в руках. Дрожь в груди, казалось, грозила окончательно завладеть им и лишить его дара речи. Он чувствовал, что язык его не слушается.
— Скажи-ка, — спросила она снова, — а сколько тебе лет?
Сколько лет? В прошлую субботу ему исполнилось шестнадцать.
— В субботу? Какое совпадение! — Почему-то как раз в тот самый день она собралась в Ущельное повидать двоюродную сестру. И когда переходила пустошь, бог весть отчего подумала: а ведь сегодня наверняка чей-то день рождения. Но как ни напрягала память, не могла вспомнить, кто же все-таки в этот день родился.