Иван
Шрифт:
Оксана молча разделась и, будто гостья, присела на краешек стула, но тут же встала, зажгла газ и стала греть озябшие руки.
— Все готово, — сказала Рита Ивановна, — помойся — и спать. Вижу, закончилась твоя колхозная страда?
— С первого ноября на занятия. — И, взяв полотенце, Оксана ушла в ванную.
«Что-то с ней не то, — подумала Рита. — Обычно радостная, веселая, может, просто устала, да и погода — то бесконечный ветер, а теперь задождило. Ничего, завтра сама все расскажет».
Рита Ивановна вышла на веранду, чтобы закрыть на засов дверь. Шел мелкий плотный дождь;
Дождь шумел по крыше и, стекая, стучал по водоотводам и булькал в железной долго пустовавшей бочке. Становилось холодно и сыро, как говорят на Дону, «сиверко». Выключив свет, Рита Ивановна легла и включила ночник, висевший над кроватью. Было слышно, как шумит вода в ванной, где мылась Оксана, да на стене стучат ходики.
Наконец, Оксана вышла в плотном домашнем халате.
— Есть хочешь? — спросила Рита. — Там в холодильнике есть яйца, колбаса, — сделай что-нибудь сама.
Оксана присела на угол кровати и участливо спросила:
— Мама, ты себя плохо чувствуешь?
— Да нет, хорошо, просто зябко как-то. А как твои дела?
Оксана встала, открыла холодильник и стала готовить себе легкий ужин.
— Как тебе сказать, мам — говорила она, разбивая на сковороде яйца, — жизнь начала давать мне уроки, те, о которых ты мне говорила.
— Ну и какой же первый?
— Урок простой: на земле, оказывается, много подлых людей.
— Но все, же хороших — больше, — сказала мать. — По твоему виду я вижу, что ты в чем-то разочаровалась, только не пойму в чем. Уж не в любимом ли человеке?
— Не сказать, чтобы он для меня был любимым, просто я считала его хорошим другом, но оказалось, что парень, как он сам сказал, просто другом быть не может.
— Это Олег, что ли?
— А кто же еще? — ответила Оксана. Она зажгла бра над кухонным столом и села ужинать.
— А с Иваном как у вас? — с затаенной тревогой спросила Рита.
Но Оксана давно, еще во время приезда Ивана, почувствовала, что мать не очень-то одобряет их сближение, поэтому не стала, слишком откровенничать.
— Я от него писем давно не получала, только то, что было прислано сюда, про дом в Крыму.
— Он отнесся к этому довольно спокойно, — сказала Рита.
— Мама, почему ты решила, что только ему принадлежит тот дом? Ты ведь тоже Исаева. И такая же наследница.
— Но у нас уже есть дом, это ведь тоже дом Исаева Ивана Васильевича, и он нам достался по наследству.
— А тот дом мы могли бы продать, у Ивана же есть дом в Сибири.
— Да как ты можешь! — заволновалась мать. — Ведь он тебе почти брат!
— Мамочка, ты только не волнуйся, — снова подошла к кровати Оксана. — Как ты захочешь, так и будет. Но если он ему не нужен, можно и продать, а деньги поделить. Ладно, спокойной ночи.
Девочка, поцеловав мать, ушла в свою комнату. «Никогда не ожидала, что моя дочь способна так рассуждать!» — подумала Рита, засыпая.
А утром, когда Оксана еще спала, почтальон передал Рите
Все так же моросил мелкими капельками дождь. Темные лохматые тучи застилали небо, но еще было довольно тепло, а потому не совсем обычно было слышать, как из-за облачной дали доносятся тоскливые переклички крики гусей, улетающих на юг.
«Вот и очередная осень, — подумала Рита. — Господи! Хоть бы не последняя! Оксана еще совсем девочка, надо ее вывести в люди». Все это так, но кто знает, что будет со всеми нами уже завтра? А дни бегут, переходя в недели, месяцы, года, и всегда наступает пора осени, жизненной осени, когда впереди — ничего, а позади — одни воспоминания, и хорошо, если они есть, да такие, чтобы успокоили душу и сердце, а если всю жизнь тревожат? А бывают и такие. И куда от них деться?
Глава четвертая
Серебряный лайнер «Як-40», любимый самолет на севере, разбежавшись по короткой полосе аэродрома, если его так можно назвать, села Каменское, оторвался от земли и, резко набирая высоту, уходил в чистое синевато-лазурное камчатское небо. Все дальше и дальше уплывала в прошлое Пенжинская долина, и теперь с высоты казалась сказочной дорогой среди белоснежных горных хребтов. Какой простор! Какая красота! Горные хребты обрамляют довольно широкую, покрытую самыми разнообразными растительными коврами, — от темно-зеленого до светло-желтого — низину. По ней, извиваясь змейкой, то тут, то там блестела водами Пенжина, неся бурные потоки в одноименную губу, а дальше — в Охотское море. И ни единого селения, только почти у моря приютилось небольшое село Манилы да между невысокими сопками затерялось несколько домиков села Парень, а в остальном — одна природа. Равномерно шумя двигателями и чуть содрогаясь, самолет поднимался все выше и выше. Внизу проползали заснеженные вершины Пенжинского хребта, искрясь на солнце разноцветными радугами.
Уволенный в запас старшина Иван Сердюченко вместе со своим уже просто дядей, а недавно майором, Сердюченко Яковом Ивановичем, отслужив положенные сроки, летели навстречу новым поворотам в их жизни.
— Ну что, красиво? — спросил Яков, наблюдая, как Иван неотрывно смотрел в иллюминатор.
— Не то слово. Какое бесконечное белое безмолвие, тут не просто красота, а еще и удивительный простор.
— Скажи, Ваня, а вот что ты сейчас чувствуешь, чего тебе больше всего хочется?
— Чего хочется? Многого, но перво-наперво мне хочется увидеться с тетей Настей, дядей Витей, потом сходить в свою школу, потом… А вам чего хочется? — вдруг спросил Иван.
— Да как тебе сказать… Наверное, того же самого. Но меня еще тревожит и неопределенность, тревожит и пугает.
Набрав высоту, самолет лег на курс, тряска прекратилась совсем, и белокрылая машина будто зависла над Камчатскими просторами. По салону прошла стюардесса и каким-то, как показалось Ивану, уж слишком обычным голосом изрекла: «Через пятнадцать минут прибываем в Тиличики, пристегните, пожалуйста, ремни».
— Слушай, Ваня, а вот я что-то от тебя ни разу не слышал о твоей, как бы сказать поточнее, — девушке.