Иван
Шрифт:
Оксана молча шла в сторону лагеря, будто не слышала его. Олег попытался взять ее за плечи, но она освободилась нетерпеливым движением.
— Оксана, успокойся, все равно когда-то с тобой это произойдет, не со мной, так с другим кем-то, — заговорил опять Олег.
— «С кем-то, когда-то!» — передразнила она его. — А мне очень важно, с кем, и ни когда-то, а только после свадьбы. Иначе зачем вся эта трескотня о любви, о верности? Зачем тогда Пушкин и Лермонтов, Тургенев и Толстой?
— О ком заговорила, о Пушкине: он был первым развратником, у него до Натали
— Ну, вот что, дорогой! — вдруг разозлилась Оксана. — Ты не Пушкин и я не Натали. Дуй отсюда побыстрее в лагерь. Не хочу, чтобы меня видели рядом с тобой! — И она остановилась недалеко от ворот.
— Ну ладно, — усмехнулся Олег, — ты еще об этом пожалеешь!.. — И он быстро прошел через калитку в лагерь.
А луна спокойно посылала на землю свой бледно-ромашковый свет, не в первый раз наблюдая за подобными сценами. Были они и в далеком семнадцатом веке, были и раньше и, видимо, будут в сказочном двадцать первом. «Влюбилась под луной», — так часто говорили литераторы, с луной всегда связывали любовь, будто в пасмурную погоду она и не возможна. А под луной и не только любовь случалась — случались и расставания, и злодеяния, под луной не только целовались и обнимались, под луной и мучились, и умирали, под луной клялись в любви и изменяли, под луной свершалось все, что происходит всегда в обычной и вечной жизни.
И Оксана не первая и не последняя, только хорошо, что она вовремя поняла, к чему ведет ее этот самоуверенный красавчик.
А луна улыбалась, ей было все равно, что творилось на душе у этой, в первый раз так сильно полюбившей и так горько разочаровавшейся девочки. Тоскливо прокричал сыч. Испуганно черными тенями пронеслись друг за другом несколько летучих мышей, зашуршав своими траурными крыльями, издавая своеобразный писк. Еле заметный ветерок потянул холодком из поймы речки, зашелестев запыленными темными листьями. И больше ни звука, даже сверчки притихли, ночь обволакивала землю тишиною.
Глава вторая
На далеком Чулыме — переполох. Женщины, взволнованные, в приподнятом настроении мыли, стирали, наводили марафет везде, где только могли. Неистово командовали одним единственным мужчиной — Виктором Ивановичем. Он, правда, большого неудовольствия не показывал, но иногда ворчал добродушно:
— Ну, раскудахтались, как курицы! Можно подумать, сам Брежнев к нам пожаловал.
— А что нам Брежнев, ты хоть знаешь, как на Руси раньше мужей называли? — улыбаясь, говорила Надежда Павловна, раскатывая тесто.
Удивительно, но она так быстро освоилась с крестьянской жизнью, что Настя порой ревниво наблюдала, как ловко она работала по хозяйству.
— «Как», «как», муж да все, я же историю только за баранкой изучил, это вы тут все грамотные. Одна малая что стоит! — указал он на Люду, работавшую у плиты.
— Ну, уж, ты только не прибедняйся: «не изучал», «не изучал»! А вот мужа-то иначе как «князь» не называли. Может, это наши «князья» и едут?
— Ну да, согласен, Яков Иванович — твой князь, а Ванятка
— Чего пристал к девчонке? — вступилась Настя. — Чай, дите еще.
— Это кто же дите, Люда, что ли? А ну-ка выдай что-нибудь на современном языке! — сказал, подходя к девочке, Виктор и взял за плечи. Но Людмила, вдруг повернувшись, лицом уткнулась ему в грудь и залилась слезами.
— Ты чего? — удивленно и растроганно почти прошептал Виктор. — Я же не со зла.
— Дурак, ну дурак! — запричитала Настя. — Вымахал под два метра, а ума…И она, обняв девочку, увела ее в соседнюю комнату.
— Любит она Ивана, и, наверное, напрасно, — вздохнула Надежда.
— Вот и хорошо! Иван и есть ей пара, а кто же еще? А вообще я и не представляю Ванятку женихом. Может, он и не думает еще об этом.
— Чего ж не думает, пишет ему Оксана и давно уже.
— Так Оксана ему сестрой, поди, доводится?
— Ты-то знаешь, что не сестра.
Вошли Настя и Люда. Девочка улыбнулась, как ни в чем не бывало.
— Ты что — психолог! — восхищенно сказал Насте Виктор.
— Не зря же я всю жизнь с детьми работала! А вообще ты как не понимаешь в любви ничего, так и умрешь, наверно, неучем.
— Это я-то? Смотри на нее! А кто меня обнимал и целовал, когда мы с фронта приехали? До сих пор помню, чуть ухо не откусила, — и Виктор смешно подергал за ухо.
Все расхохотались. Особенно заразительно смеялась Людмила.
— Да, не выпала нам доля на любовь, — вдруг совершенно серьезно сказал Виктор. — Вон Егор какой был парень — красавец! И жена — королева. А всего и толку-то, что лежат они теперь вместе в сырой донской земле…
— Поиздевались над нами вдоволь, — добавила Настя, — сама видела в лагере такие трагедии. А мои родители? И все-таки любовь и тогда жила. Вон дедушка и бабушка Ивана. А Егоровы родители?
Все приутихли.
— Да ладно, что-то мы не о том говорить начали, — сказала Надежда Павловна. — Виктор, неси гармонь.
— Просто так, всухомятку, неудобно… Может, по стопарику?
— Давай, неси, — поддержала Настя, — давно мы вместе не певали. Женщины очень хорошо пели — это выявилось еще в первый же день, когда приехали Надежда Павловна с Людой. Тогда они долго сидели за большим крестьянским столом, говорили, ели, пили и пели. Но после того — ни разу не было подходящего случая. А сейчас был. Сегодня вечером приезжали Яков Иванович и Иван.
Глава третья
Поздним вечером, когда Рита Ивановна уже собиралась ложиться спать, отложив недочитанную книгу, на веранде стукнула дверь и в дверном проеме появилась Оксана. По ее усталому, печальному лицу катились капельки дождя. Черный берет мокрый, с блестящего серо-стального плаща стекала вода, чемодан в руке и рюкзак за спиной говорили о том, что работы в студенческом отряде закончились.
— Наконец-то! обрадовалась Рита, помогая девочке раздеться. — Ух, ты, какое все мокрое! Вот и дождя дождались, а то уже черные бури замучили… Сейчас я ванну затоплю.