Иван
Шрифт:
Наконец, суд удалился на последнее перед вынесением приговора совещание. Совещались почти три часа. И вот прозвучало:
— Встать! Суд идет! — Именем Союза Советских Социалистических Республик, — четко звучал голос судьи подполковника юстиции, перечислялся состав преступления, и наконец, прозвучал сам приговор. — К высшей мере наказания — смертной казни!
Оба преступника почти никак не отреагировали на это, они стояли, опустив головы, и как бы не обращали никакого внимания на то, что происходило вокруг, будто и не их судили, будто и не они две недели назад убили тринадцать человек и принесли столько горя
Так можно было бы, и закончить этот эпизод, но родственники все, же добились приведения приговора в исполнение на месте, в их присутствии. Такой оборот событий был явно неожидан для преступников. Видимо, адвокаты приготовили их к тому, что их не убьют, во всяком случае — в ближайшее время. Поэтому, когда им еще раз зачитали приговор и вывели на расстрел, поведение их сильно изменилось: они падали на колени, кричали, плакали, умоляли пощадить, короче вели себя так недостойно, что ничего, кроме отвращения, не вызывали.
И только прогремевшие выстрелы прекратили этот кошмарный сон. Все разошлись, только врач и представители суда остались констатировать смерть, а заместитель по АХЧ старшина Алексутин вместе с трактористом Васькиным пошли выбирать место под захоронение преступников.
Взревел трактор, и они уехали вниз под сопку, освещая тусклыми фонарями себе дорогу, а трупы остались лежать тут же, недалеко от искусственно сделанного холма, внутри которого размещался автопарк, совсем не там, где они хотели быть, мечтая о неоновых огнях красивейших американских городов и ради чего убили невинных парней, мечтавших только поскорее уехать отсюда домой, к своим родным и близким, к любимым девушкам.
Зарыли преступников под сопкой, и вряд ли кто мог бы указать то место, если бы уже летом росомахи и лисицы не разрыли могилу и не начали пожирать трупы.
А в то зимнее время специальный рейс с цинковыми гробами готовился вылететь в Магадан. Закончились последние приготовления, были подписаны необходимые документы, отданы последние почести погибшим, и вертолет начал набирать обороты.
Яков Иванович в очередной раз позвонил жене: «Ты знаешь, — говорила жена, — я много думала о твоем однофамильце Иване, может, можно его перевести служить к нам?». — «В принципе можно и даже не очень сложно, — сказал майор, — только какую указать причину?» — «А скажи так как есть, глядишь, и я увижу нашего родственника». — «Хорошо, я подумаю, — сказал Яков Иванович, — Ты письмо по тому адресу отправила давно?» — «Дней десять уже прошло, так письма-то по месяцу ходят, того и гляди ответ к маю придет; а ты-то когда домой?» «Насчет домой уже скоро, вот командир прилетит, он уже где-то в воздухе болтается». — «Ну, давай, а насчет Ивана — подумай».
Начинались маленькие, как светлые пятнышки, дни. Белые, еще холодные лучи солнца скользили по бескрайним снежным просторам. И хотя морозы не ослабевали, все же на душе становилось теплее.
Первым из пополнения прилетел новый командир, потом — десять солдат, и таким образом штаты были укомплектованы полностью. И настал день, когда майор Сердюченко, выполнивший задание, должен был улететь в свою часть. Предварительно переговорив с командованием насчёт однофамильца и получив «добро», Яков Иванович вызвал к себе Ивана. Через несколько минут высокий и красивый сержант зашел и строго по-военному
— Товарищ майор, сержант Сердюченко по вашему приказанию прибыл!
— Проходи, Ваня, садись вот на стул и давай поговорим, а то во всей этой катавасии и нормально потолковать не пришлось…
Иван сел и внимательно посмотрел на майора. Зазвонил телефон. «Слушаю, майор Сердюченко, да… так я всегда готов, да пока не слышу, а что, уже рядом? Хорошо». — Майор положил трубку и, улыбнувшись сказал:
— Опять не дают поговорить, передали — вертолет на подлете, мне нужно улетать. Я вот что тебя хочу спросить: может, полетим к нам в часть служить, я в основном этот вопрос решил, остается твое согласие. Ну, так как?
Иван засиял:
— Конечно, я согласен, да хоть сейчас.
— Ну и хорошо, тогда иди и собирай вещи, через десять-пятнадцать минут улетим.
Иван вихрем вылетел из кабинета, а Яков Иванович просмотрел еще раз документы, собрал вещи и позвонил замполиту:
— Николай Иванович, я тут забираю моего однофамильца, во всех инстанциях все оговорено, у меня, да у жены, предчувствие, что это сын моего старшего брата, которого я искал почти тридцать лет.
— Дай-то бог! Счастливо, Яков Иванович, не забывайте, звоните, рады будем слышать ваш голос.
Был короткий ясный, солнечный и, что удивительно, безветренный, какие очень редко бывают на Чукотке, день. Снег слепил глаза, и майор, выйдя из общежития, сразу же надел защитные очки. Шуба, ватные брюки, валенки, шапка-ушанка и темные защитные очки, а совсем недавно вместо очков была защитная шерстяная маска. Несколько раз во дворе станции появлялся Иван, он то выбегал из одного помещения, то забегал в другое, видимо, прощаясь с сослуживцами.
В небе завис вертолет, он, плавно перемещаясь, опускался все ниже и ниже и, наконец, коснулся снежного покрова. Из заднего открытого люка вышли двое военных, пилот снизил обороты, но двигатель не выключил, вероятно, должен был тут, же взлететь.
Яков Иванович направился к вертолету, подошел к люку и посмотрел назад. От казармы, оглядываясь и махая руками вышедшим солдатам, с вещевым мешком за спиной бежал Иван. Его жизнь, опять подчиняясь неизвестно чьему велению, переходила на другую, совсем не известную дорогу, и он вступил на нее с большой радостью. Что ждет его впереди, знают только один Господь Бог да та, кого простые люди называют судьбою.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Глава первая
И начинался полярный день. Солнце то спускалось почти к самым вершинам сопок, то вновь поднималось, кружась и кружась над горизонтом, посылая ласковые, теплые лучи на бурно развивающуюся природу. Уже прошел брачный период у птиц, и теперь большинство из них сидят в своих искусно смастеренных гнездах, высиживая птенцов, плотно прижавшись к земле, сливаясь по цвету и рельефу с тундровыми кочками и поднимаясь исключительно только для того, чтобы перемешать яйца, хлебнуть водички, ущипнуть немного травки или прошлогодней ягоды. Не слышно больше гусиного гоготания, кряканья селезней, трубного крика журавлей и только нет-нет да со стороны Пенжинской долины из прибрежных рощ донесется тоскливое кукование кукушки да над холмистыми просторами зависнет жаворонок и запоет свою извечную песню.