Иван
Шрифт:
— Фамилии погибших есть?
— Да, вот, — капитан отдал список.
— Сколько раненых?
— Пока восемь, они все в санчасти.
— Тяжесть ранений и, если можно, фамилии.
— О тяжести ранений не могу сказать, потому что туда не пускают, а список — вот.
И капитан Киричек отдал ему второй листок с фамилиями. Тот пробежал его глазами и остановился на фамилии Сердюченко.
— Оказывается мой однофамилец у вас, а ты мне и не позвонил, замполит называется!
— Ого, сколько я своих однофамильцев встречал на своем веку! — ответил капитан.
— Куда могли уйти бандиты, по вашему мнению? — опять перешел на официальный тон майор.
— Да им деться некуда, как только выйти на наш склад ГСМ, он отсюда
— Там на складе есть оружие и боеприпасы?
— А как же, охранный объект, да и так… Мало ли чего, — ответил Киричек. — Сержант там толковый, правда, говорит, что на одной парте с этим Филипповым сидел в учебке, но я ему все разъяснил очень доходчиво.
— Понятно. Как с прогнозом погоды?
— Отвратительно — обещают усиление ветра и верхний снег.
— Да, дела… — произнес майор. — Откуда можно позвонить?
— Лучше из техздания. — И они снова вышли на улицу.
Стихия бушевала в полную силу, даже зачехленный вертолет качался из стороны в сторону. Уличные фонари, закрепленные намертво решетками, защищавшими стекло, к столбу, светили ровно, но снежные заряды, то открывали, то закрывали потоки света, и оттого казалось, что фонари все, же качаются. От каждого здания были протянуты толстые стальные тросы, к которым в непогоду особыми тренчиками прикреплялись солдаты и сержанты, переходившие из здания в здание. Пока прикреплять себя к тросу офицеры не стали, но шли рядом с ним — так было надежнее и спокойнее. Погода лютовала не только пургою, но и морозом, который не ослабевал даже при таком ураганном ветре. Техздание освещалось и отапливалось хорошо, поэтому выглядело уютно, однако ветер и тут гудел и завывал, переливаясь в крепежных тросах, которые шли вверх к антеннам.
В операторской дежурили два сержанта. Майор поздоровался с ними и взял телефонную трубку. «Слушаю, дежурный по магаданской гарнизонной прокуратуре старший лейтенант Зверев», — ответил офицер хрипло.
Было три часа по местному времени. Сердюченко доложил суть дела и просил по возможности выслать штатного следователя.
По всей северо-восточной стороне Союза бушевала пурга, заканчивался февраль, и солнце вот-вот должно было появиться из-за горизонта. Для кого-то оно будет означать начало «дембельного» года, для кого-то «дембельной» осени, для кого-то конец «дембельного» года, а для тех, кто вот сейчас безжизненно лежал в коридоре казармы под белыми простынями оно не взойдет уже никогда, и они никогда не порадуются его лучам ни со своими родителями, ни со своими детьми и тем более со своими внуками — для них солнце зашло навеки, нежданно-негаданно, просто так, из-за преступной фантазии двух бандитов, оказавшихся по чьей-то глупости вместо тюрьмы в солдатской казарме и получивших, таким образом, доступ к оружию. И понесутся в разные концы нашей необъятной Родины тревожные телеграммы, и зальются слезами родные и близкие, и полетят, и поедут они сюда, на край света, чтобы отдать последнюю дань своему сыну или брату, внуку или племяннику.
А пока техническое здание содрогалось от сильнейших порывов ветра, и два офицера, два отца своих четверых детей думали, куда определить трупы. Ведь лежать им придется не день и не два. Среди погибших был один офицер, один старшина сверхсрочной службы и девять солдат и сержантов. Всех их надо будет хоронить на Родине, а не тут, в белоснежных просторах тундры. Всех их надо будет помыть, одеть, а в условиях казармы, где кроме одной женщины, жены погибшего командира, фельдшера по специальности и сейчас вместе со всеми врачами находившейся в санчасти, других женщин не было. Выполнить эту работу сложно, а делать надо было, и немедленно. И потому весь остаток ночи был посвящен решению этой сложнейшой задачи.
Глава третья
Прошли
Бригада врачей работала, не покладая рук, но сдвигов пока не было — за сутки ни один раненый не покинул санчасти.
Майор Сердюченко усиленно вел расследование, параллельно помогая капитану Киричеку руководить дежурством, охраной объектов станции, куда в любую минуту могли вернуться бандиты и учинить такую же бойню. Смен не хватало, оставшиеся солдаты и сержанты изнемогали от усталости, но не роптали, несли службу исправно, даже с какой-то злостью. Погибшие были отнесены в кунг, который стоял отдельно, не отапливался, и теперь солдаты обходили его десятой дорогой.
Преступники так нигде и не появлялись. Офицеры уже были склонны думать, что они где-нибудь затаились, чтобы переждать непогоду, как при очередном радиосеансе со складом ГСМ звонкий сержантский голос прокричал в трубку: «Они у нас, мы их арестовали, нужен врач. Один наш солдат ранен».
Решено было лететь немедленно. Погода бушевала по-прежнему, но порывы ветра иногда затихали, и пилоты сказали, что смогут взлететь и сесть. Сердюченко взял с собой старшину Алексутина, одного врача, медсестру, и через два часа они взмыли в небо. Только в воздухе Яков Иванович понял, что сделал глупость. Ведь оставшиеся солдаты сразу же узнают, что скоро привезут преступников и могут учинить расправу без суда и следствия. И их можно было понять: любой из них мог сейчас оказаться в том холодном кунге, в бездыханном состоянии. Но, только взлетев, машина стала снижаться, и майору ничего не оставалось, как подчиниться обстоятельствам. Вертолетный прожектор выхватил из снежной пелены цистерны, стоящие вряд, маленький снежный холмик, сверху которого дымилась труба. Подыскав более или менее ровную площадку, Томашевский посадил машину и прокричал майору прямо в ухо: «Глушить не буду, одна нога там, другая — здесь».
Яков Иванович с врачом, медсестрой и старшиной быстрыми шагами пошли в сторону холмика. Их встретил солдат и, указывая путь, пошел впереди.
Кто не был в глухой тундре, тот никогда не поймет, как страшно жить вот в таком удалении от людей, и только вот такие, восемнадцатилетние, не всегда понимающие обстоятельства юноши могут жить тут и еще выполнять какие-то обязанности. Зашли внутрь помещения, опять же кунги, но поставлены они по-другому. Топилась обыкновенная буржуйка, но с помощью форсунки, на дизтопливе. На стене две керосиновые лампы. Но даже такое освещение после ночной темноты казалось иллюминацией, поэтому майор, вначале даже прищурился, но сразу различил в углу сидевших на полу, связанных по рукам и ногам людей. Рядом в спальном кубрике стонал солдат, и медики, раздевшись, поспешили туда.
Майора встретил среднего роста сержант и совсем не по-военному сказал:
— Так вот связали мы их, но один успел выстрелить… Вот смех — я с этим Филипповым за одной партой сидел, а тут пришлось насмерть драться.
— Да, смеха мало, — ответил майор. — Давайте я все подробно запишу.
И он сразу же стал записывать показания сержанта.
Старшина Алексутин подошел к связанным, которых отлично знал и не раз нес службу с ними.
— Вы хоть представляете себе, что наделали? — спросил он негромко. — Какое горе вы принесли людям?
— Товарищ старшина, отойдите от них, — громко сказал майор, продолжая записывать показания сержанта.
Врачи решили забрать раненого с собой. Стали думать, как транспортировать арестованных. Решили развязать им ноги, а так как они лежали одетые, то в таком виде и погрузили их в вертолет. Захватили вещевые мешки арестованных, оружие и через каких-нибудь полчаса вертолет вновь взял курс на станцию. Буран заметно уменьшился, но иногда порывы ветра срывали такие тучи снега, что, казалось, конца и края этой непогоде не будет.