История советской литературы
Шрифт:
Отчет о проведенном съезде завершался словами: «В целом съезд продемонстрировал… Несомненно скажется на повышении творческого потенциала… В прениях приняли участие…
И только два писателя утонули».
227
Поэт Николай Константинович Доризо рассказывал, как однажды во время очередной встречи руководителей партии и правительства с писателями, проводившихся Хрущевым в загородной резиденции, с ним произошел такой эпизод.
Перед началом заседания он решил пройтись по симпатичной аллейке парка. Неожиданно из-за поворота вышел очень знакомый
— Не доходя нескольких шагов до меня, — говорил Доризо, — он вдруг вырвался мне навстречу. Протянул руки и сказал: «Как давно я вас не видел, Николай Константинович».
Тут же начал расспрашивать, над чем я работаю, что в замыслах. Потом опять посетовал: «Как давно мы с вами не виделись, Доризо».
— Да я и сам, — ответил ему, — тоже удивлен этим обстоятельством. Вроде живем недалеко друг от друга, а не видимся…
228
Профессор Леонид Петрович Гроссман читал у нас в пединституте курс русской литературы XIX века. Будучи знатоком жизни и творчества Пушкина, нередко сообщал нам какие-то интересные подробности биографии Александра Сергеевича.
Помню его рассказ, как Пушкин спросил одного своего приятеля по лицею об их однокласснике Яковлеве, который отличался артистизмом мима:
— А что Яковлев, по-прежнему лицедействует и кого-то все представляет?
— Теперь, — ответил ему приятель, — Яковлев представляет Петербургское наводнение.
— И что же?
— Знаешь, довольно-таки похоже…
Или еще рассказал про одну встречу Пушкина с Орловым Михаилом Федоровичем в Киеве.
— Как ты здесь? — спросил Орлов, встретив Пушкина в городе.
— Язык до Киева доведет, — ответил Пушкин.
— Ох, Пушкин! Смотри, как бы тебя не услали за Дунай.
— А, может, еще и за Прут!?..
229
На протяжении пяти лет — с 1960 по 1965 год — журнал «Новый мир» публиковал мемуары Ильи Григорьевича Эренбурга, которые далеко не однозначно принимались читателями и официальной критикой. Между тем сам писатель считал, что это его «последнее задание жизни». Желая донести до современников пережитое, он иногда шел на уступки цензуры, изымая из текста дорогие себе страницы.
В мемуарах он говорил о себе, признавался, что в жизни «много плутал»: был большевиком и сочувствовал белым, увлекался католичеством, служил Советской власти. Но в одном был постоянен — был неизменно предан культуре. Со страниц его мемуаров явились нам в прочтении Эренбурга огромное количество мастеров слова и живописи, музыки и кино.
Нередко мемуары его становились предметом споров на встречах редакции журнала в самых разных аудиториях. На одном из обсуждений присутствовал и главный редактор журнала Александр Трифонович Твардовский.
Услышав неодобрительный отзыв выступающего в адрес редакции, которая де некритически подошла к публикации этих очень субъективных, выдержанных далеко не в марксистском духе воспоминаний, Твардовский
— Нам тоже не все нравится в книге Ильи Григорьевича. Но мы думаем, что правильно поступаем, печатая его мемуары. Никто из сверстников Эренбурга не решился запечатлеть на большом историческом фоне свою жизнь, свой опыт в эпохе, а вот Илья Григорьевич решился на это и осуществил замысленное.
Что до упреков в субъективности, то, право же, мы не можем требовать от старого писателя, чтобы он забыл о том, о чем он хочет помнить, и помнил то, о чем бы хотел забыть.
Зал аплодисментами оценил сказанное Твардовским.
230
Профессор Гроссман Л.П. в одной из лекций рассказывал о жизни и творчестве Владимира Александровича Сологуба, автора многих произведений в разных жанрах и прежде всего повести «Тарантас».
Так вот этот писатель девятнадцатого века знал немало забавных историй из жизни друзей, приятелей. А некоторые из историй, видимо, и сам сочинял неплохо. В частности, не исключено его авторство и про случай с обер-гофмаршалом Нарышкиным, директором императорских театров…
Однажды якобы император прислал Нарышкину не то альбом; не то книгу, в которую вплетены были сто тысяч рублей ассигнациями.
Нарышкин тут же поспешил передать императору, что выражает его величеству свою глубочайшую признательность за доставленное ему удовольствие от чтения книги, и еще просил передать, что доставленное ему сочинение удивительно занимательно. Поэтому хотелось бы незамедлительно получить продолжение…
Говорят, что император по-достоинству оценил «ход» Нарышкина. Он прислал ему такую же книгу с вплетенными в нее ста тысячами, но повелел прибавить, что «издание закончено».
231
Имя графа Хвостова Дмитрия Ивановича в шуточной и эпиграммической литературе начала XIX века было едва ли не самым популярным. И виной тому были его стихотворные упражнения, полные невероятных ляпсусов. Помимо откровенной графомании граф отличался страстью публичного чтения своих стихов. П.А.Вяземский даже придумал термин «хвостовщина» и сочинил такие строки:
Но сердцу моему твердятся завсегда
Досадные упреки.
Как безумолчный крик сороки,
Которая одно заладит и кричит
Им как трезвон стихов, какими граф жестокий
По имени Хвостов, а ремеслом пиит
Нас душит, давит, жжет, морозит и морит.
В письме А.И.Тургеневу в 1826 году он же, Вяземский, писал: «Иван Иванович Дмитриев на получаемые от Хвостова стихи при письмах говорит, что ему совестно называть их по имени и потому отвечал: „Благодарю за письмо и за приложение“.
Известно, что Александр Васильевич Суворов, который сам не лишен был поэтического дарования, тоже всячески пытался унять поэтическую страсть своего зятя графа Дмитрия Ивановича Хвостова. Уже лежа на смертном одре, Суворов давал предсмертные наставления близким и родным, которые поодиночке входили к нему и в присутствии духовника и знаменитого камердинера Прошки выслушивали своего великого родича.