История советской литературы
Шрифт:
После окончания спектакля долгими аплодисментами люди не отпускали великую балерину со сцены.
Улучив момент, когда аплодисменты стихли, чтобы вспыхнуть вновь, Эммануил Генрихович нарочито громко обратился к жене:
— Галя, а может останемся на второй сеанс?!..
204
Встретившись как-то с молодыми поэтами-земляками в Смоленске, Александр Трифонович Твардовский разоткровенничался:
— Вот многие из вас и сегодня думают поехать в Москву. Там де они, наконец-то, получат признание. Это тут их не понимают, а потому не очень-то печатают их нетленные строчки…
Примерно
А Москва-то не ждала неведомого ей Твардовского.
И начал он ходить по редакциям. И ночевать по разным углам.
Редакции отваживали его отказами.
— Случилось таи, что кое-кого из тех, кто отказывал, я запомнил, — говорил Александр Трифонович. — Помню пришел в «Московский комсомолец», в отдел литературы. А там невысокий, похожий на кузнечика своими тонкими ножками, Осип Мандельштам. Пробежал глазами по стихам и что-то начал возбужденно и жестикулируя, говорить мне. Не поняв его, я потихоньку забрал свою тетрадку и ушел.
Потом я оказался в журнале «Новый мир» и передал стих редактору Вячеславу Полонскому. Меня попросили прийти через несколько дней. Так и поступил. Но в редакцию не пустили: какая-то девица протянула мне мои стихи через окошко. Но я уже вроде бы осмелел от этих отказов. Говорю девице: «Мне надо к редактору». Девица пошла докладывать. Вернулась и сказала: «Пройдите».
Войдя в кабинет, увидел там седого-седого, носатого человека. Это и был Полонский. Что он ответил на мое приветствие, не помню, а вот другие его слова запомнил, потому что и самому сейчас приходится произносить, адресуя некоторым посетителям.
«Ну, как там у вас на Смоленщине? Интересуются литературой?»
И отпустил меня с Богом…
Вспомнил Александр Трифонович и своего будущего друга Вашенцева Сергея Ивановича, возглавлявшего в шестидесятые годы кафедру Творчества в Литературном институте имени А.М.Горького. А тогда, в двадцатые, Сергей Иванович был ответственным секретарем в журнале «Прожектор». Он приветливо встречал Твардовского, хвалил его стихи, но ни одного не напечатал.
Позже, когда Твардовский вспоминал тому про такое к себе отношение, Вашенцев улыбался:
— Видишь, я был прав, что тебя выдерживал. Не хотел испортить. Знал, что из тебя непременно выйдет толк…
И все-таки в Москве нашелся добрый человек, который напечатал его стихи. Это был Ефим Зозуля в «Огоньке».
— Его теперь забыли, а ведь он всю жизнь писал книгу «1000 рассказов». Почему тысячу, а не девятьсот восемьдесят семь? Был он человеком с маленькой головкой и расширяющимся книзу туловищем.
Был с виду грозен, а на самом деле добр. На войну ушел добровольно, сражался в ополчении и погиб.
Так вот он, Ефим Зозуля, прочитал мои стихи и напечатал по одному в «Огоньке» и в «Прожекторе»…
Но дальше так утверждаться в Москве было невмоготу. И получилось, что за славой сюда я приехал слишком рано. Пришлось возвращаться в Смоленск.
Москва принимает тех, кто чего-то из себя представляет.
Мне
205
С детским поэтом Валентином Дмитриевичем Берестовым мы оказались в Смоленске на семинаре молодых литераторов. Он рассказал мне, что во время эвакуации в Ташкенте познакомился подростком с Корнеем Ивановичем Чуковским, которому решился показать тетрадку со своими первыми стихотворными опытами. Чуковский в свою очередь познакомил талантливого подростка с С.Маршаком, А.Толотым, А.Ахматовой.
Воспользовавшись случаем, спросил у Валентина Дмитриевича о Корнее Ивановиче Чуковском, о котором рассказывали самые разные вещи и судили о нем — по-разному.
— Корней Иванович, — услышал я, — был далеко не душечка, как то можно услышать. Его вкрадчивый голос иногда отпускал довольно-таки жесткие высказывания в адрес тех, кто пытался вызвать его на снисхождение к созданному ими лишь на том основании, что Чуковский относился к ним дружески, по-доброму.
Я сам был свидетелем его встречи с одной писательницей, которая считала его милейшим человеком. Он сказал ей: «Прочел в газете ваш последний рассказ». «И как вы его нашли?» — напрашиваясь на комплимент, спросила писательница.
Своим вкрадчивым голосом Корней Иванович ответил: «Ну до чего замечательно! Ну просто неповторимо! И знаете, чтобы не портить такого впечатления, я решил больше никогда не читать ваших рассказов…»
206
Поэт Шестинский Олег Николаевич будучи в очередной раз на благословенной для него болгарской земле, где он учился, где у него было много друзей-поэтов, стихи которых он переводил, оказался среди приглашенных как секретарь Союза писателей СССР на торжественное заседание в столичном театре. На заседании присутствовали руководители республики, знаменитые гости. А буквально накануне самого мероприятия пришлось в компании друзей изрядно испробовать ракии.
Оказавшись в президиуме заседания, он умиротворенно расслабился. И в этот момент председательствовавший предоставил ему слово. Олег Николаевич неловко заспешил, запнулся и неожиданно для себя упал.
«Ну; все! Конец! Ведь поймут, что я перебрал! Сразу же сообщат. А выводы будут жесточайшие!» — нечто подобное, видимо, пронеслось в голове поэта — секретаря Союза писателей.
Мысли действовали буквально отрезвляюще. Мозг импульсивно искал выход из создавшегося положения. И нашел-таки искомое.
Олег Николаевич поднялся на колени и воздев руки, громко и торжественно произнес:
— Целую тебя, благословенная земля, за все, что ты сделала для меня, за верное славянское братство, за исконную дружбу с нашей великой Россией.
И вновь опустил голову на пол сцены, имитируя поцелуй.
Эффект оказался потрясающим.
Зал в едином порыве встал и приветствовал посланца братского народа за столь потрясающе-неожиданную и эмоционально-пронзительную здравицу…
207
Во время выездного Пленума Союза писателей СССР в Ленинграде, посвященного 70-летию Великого Октября, кто-то из ленинградских писателей вспомнил про Маяковского. И не по случаю юбилейного торжества, а при упоминании об обостренном чувстве справедливости у поэта.