История советской литературы

Леонов Борис Андреевич

245

Писатель Николай Корнеевич Чуковский, глядя на собаку Томку, что носилась по Дому творчества, заметил:

— А ведь она замечает в тысячу раз больше, чем мы. Но она не делает выводов. Не обобщает…

246

Жил в Москве в начале XIX века Неелов Сергей Алексеевич, пользовавшийся славой отчаянного кутилы, присяжного остряка и говоруна московских гостиных.

Он дорожил своими связями с поэтами И.И.Дмитриевым, В.Л.Пушкиным, П.А.Вяземским. Сам творил вирши, наспех и мимоходом. Шуточные и сатирические стихи его были почти всегда неправильны,

но всегда забавны и метки. Писал он и безграмотно, не ладил с размерами и рифмами. И это между прочим придавало им оригинальность. Образчики его стихов приводил Вяземский в своей «Старой записной книжке».

Вот, что писал; в частности, Неелов своей родственнице, у которой намеревался остановиться по приезде своем:

Племянница моя, княгиня Горчакова,

Которая была всегда страх бестолкова,

Пожалуйста, пойми меня ты в первый раз

И на стихи мои ты вытаращи глаз.

Приеду я один, без моего семейства,

Квартира мне нужна не как адмиралтейство,

Но комната одна, аршина три длины,

Где б мог я ночью спать, не корчивши спины.

А вот и любовные его стихи:

Если Лёля взглянет,

Из жилета тянет

Мое сердце вон.

Сергей Алексеевич уже в старости оставил нам стихотворный итог своей независимой жизни барина и литературного дилетанта.

Я семь андреевских в родстве своем имел,

И всякий был из них правителем начальства,

Чрез них, как и другой, я мог бы быть в чинах

В крестах,

В местах,

Но не хотел

Из моего оригинальства.

Я независимость раненько полюбил

И не служил.

К тому же я в душе поэт,

Всегда свободой восхищался,

И до семидесяти лет

Корнетом гвардии, не сетуя, остался.

Именно эти поэтические «перлы» позволяли А.С.Пушкину в письме П.А.Вяземскому в 1825 году шутливо написать: «Стихи Неелова прелесть, недаром я назвал его некогда… певец. (Это между нами и потомством буди сказано)».

247

Михаилу Семеновичу Бубеннову в юности пришлось какое-то время работать учителем в сельской школе. Было это в те самые двадцатые годы, когда новаторы-педологи внедряли в школьную программу свои установки по воспитанию в подрастающем поколении Страны Советов новой классовой морали, рабоче-крестьянской нравственности.

— В частности, — говорил Бубеннов, — в детских садах и в школах отменили табуретки. На том, видишь ли, основании, что они приучают ребенка к индивидуализму. А вот на общих скамейках, которые внедряли в классах, будет рождаться коллективизм, чувство локтя, пролетарской солидарности.

Потом объявили крестовый поход на кукол. Они де уродуют материнское чувство, привносят в него излишнюю сентиментальность, слезливость. Вместо них детям нужно давать фигурки, изображающие толстопузых попов, буржуев, мироедов. Это, по мысли новаторов, будет возбуждать воинственное неприятие классового врага, которое в конечном счете перерастет в чувство классовой ненависти к эксплуататорам и империалистам.

— И

что же? — спросили у писателя.

— А то, что дети оставались детьми. Они этих попов и буржуев укачивали, кормили, мыли в ванночках, пели им песни, потому как неистребим оказался в девочках материнский инстинкт…

248

Писателя Геннадия Александровича Семенихина, автора известной в свое время дилогии «Космонавты живут на земле» и «Лунный вариант», долгие годы связывала дружба с Сергеем Павловичем Королевым и отрядом космонавтов.

Однажды услышал от него рассказ, который служит мне подспорьем в отстаивании точки зрения, что литература все-таки оказывает воздействие на человека, воспитывает в нем чувства добрые.

Вот этот рассказ Семенихина…

Игорь Васильевич Курчатов, собирая команду «атомщиков», вспомнил про Королева и вытребовал его из Колымской каторги.

В страшную зимнюю стужу в лагерь, где отбывал срок Сергей Павлович, которого зэки звали «академиком», пришла полуторка. Она подрулила к зданию конторы и из кабины выскочил молоденький лейтенант. Он скрылся в конторе, оставив за собой клуб пара.

А через некоторое время из конторы появился вестовой и побежал на поиски «академика». В бараке тотчас послышалось: «Академик, тебя в контору кличут. За тобой вроде приехали…»

Вместе с Королевым к конторе вышло несколько зэков.

Сергей Павлович прошел в контору, где ему велели расписаться в книге «отпускников», ознакомили с предписанием прибыть в Магадан. После всех процедур они с лейтенантом вышли на улицу. Лейтенант — в кабину, а Королев в кузов.

Он попрощался с бывшими соседями по бараку.

— Ты погляди на себя, академик, — вдруг обратился к нему один из зэков. — Ведь в таком наряде дуба дашь.

И действительно, на нем была телогрейка, ватные штаны, полусырые валенки да шапчонка на одно ухо.

— На, держи, — сказал зэк, снял с плеча полушубок, и кинул его в кузов Королеву.

Сергей Павлович всю жизнь себя корил за то, что не узнал имени того, кто, вероятно, спас его от гибели в кузове.

При чем здесь воспитательная роль литературы?

А вот как мне это видится.

Когда-то, может быть, в детстве, в школьные годы, этот самый зэк либо сам читал, либо кто-то ему читал главу из «Капитанской дочки» Пушкина — «Заячий тулупчик». Ведь тогда Петр Андреевич Гринев, несмотря на брюзжание Савельича, дал вожатому, коим, как мы знаем, оказался Пугачев, свой заячий тулупчик, чтобы тот не околел в буранной морозной ночи.

Тронувший сердце мальчика поступок героя не улетучился с годами, а замер там и ждал своего часа, чтобы неожиданно и во время сработать в человеке. Это-то и можно считать результатом воспитательного воздействия литературы. По-моему…

249

Однажды Алексей Николаевич Толстой, оказавшийся в Тбилиси, был приглашен на какие-то семейные торжества.

Его очень радушно встретили. Усадили на почетное место за столом. И в его честь хозяин дома произнес тост, в котором были и такие слова: