Исток
Шрифт:
— Тебе, кому ж ещё-то?
— Отнюдь не мне! Ибо руками моими и всеми поступками двигал Господь... Я молился три дня и три ночи, словно предчувствовал, что случится нечто весьма важное... Это же перст Божий! Ты подумай, ведь сколько людей плыло на том корабле из Царьграда, но спасение выпало тебе одному. И не просто спасение из морской пучины, но и избавление от неволи, не так ли?
Ждан задумался.
А Косьма продолжал с воодушевлением:
— Ты сам посуди, ведь если бы море выбросило тебя всего на полверсты ближе к городу, на полверсты
— Погоди, Могута, но ведь я же не молился греческому Богу? Там, на корабле, были греки, которые молились и каялись во всех грехах, обещали поставить Богу тысячи свечей, если будут спасены... И все они погибли в пучине. А я никому не молился и выжил. За что же твой Бог выделил из всех одного меня?
— Ты дерзаешь в неразумении своём задавать вопросы, на которые ответ может дать только сам Господь Бог... Вспомни сороконожку — ведала ли она, что творил ты, когда не пустил её к жаркому очагу?.. Могу лишь предполагать, что у Господа были свои разумения на твой счёт... Может быть, тебя он послал ко мне... А меня он послал к тебе...
— Но почему же не спас он тех, кто молил его о спасении?
— Может быть, прегрешения их перед Господом были столь велики, что решил покарать их Господь?..
— Значит, и капитан, и вся команда были грешниками?
— Значит, так... А ты — жив-здоров. И возрадуйся!..
— Не могу я тут радоваться, — неожиданно простонал Ждан и добавил, едва разжимая зубы: — На волю хочу...
— На какую? В двух шагах от этой пещеры тебя ожидает погибель. Любой, кто увидит твою стриженую голову, враз догадается, какой цирюльник тебя обрил.
— Уже чуток стали отрастать, — приглаживая торчащие вихры, сказал Ждан. — Ещё подрастут — и уйду.
— К тому времени осень наступит, далеко ли сможешь уйти? То ли стражники корсунские тебя перехватят, то ли степняки.
Только малая да женская печаль говорливы, а большая беда безмолвствует.
Всю неделю Ждан валялся на каменном ложе, не издавая ни звука. По ночам выползал из пещеры, глядел на небо, словно призывая к себе милость далёких богов. Разумеется, никакого небесного знамения Ждан не получил.
И настал тот вечер, когда Ждан обратился к Косьме:
— Что же мне делать-то?
— Наконец-то!.. — откладывая перо, сказал брат Косьма и торжественно перекрестился. — Долетели до Господа мои молитвы, просветил он твою душу...
— Ты про что говоришь?
— Про то, чего желает твоя душа, сама того пока не ведая. Мне, брат, помощник
— А в чём тебе помогать?
— Грамоте разумеешь?
— Самую малость, — признался Ждан.
— Кто учил тебя?
— Дед Радогаст. Он и волхвовать учил...
— Э-э... Да ты, брат, довольно сведущ, — уважительно произнёс Косьма. — Уж если ты у волхва в науке побывал, стало быть, и волшбе обучен?
— Про то сказывать никому не велено.
— Не беда! Про всю волшбу тебе теперь забыть придётся... Начинается для тебя новая жизнь, брат...
Косьма опустился на четвереньки и живо отполз в дальний угол пещеры, где под увесистым камнем хранился главный труд отшельника — завёрнутая в несколько слоёв сухой холстины стопа пергаменных листов.
Осторожно развернув холстину, Косьма бережно стряхнул с лощёных телячьих листов невидимые глазу соринки, поднёс поближе к мерцающему светильнику и нараспев прочитал:
— «Господа нашего Иисуса Христа Святое Благовествование... Родословие Иисуса, Сына Давидова, Сына Авраамова...»
Оторвав глаза от пергамена, Косьма поглядел на спасённого раба, но увидел в его понуром облике не почтительное внимание, а тоску.
— Ты внимательно слушай и примысливай... «Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду и братьев его...»
— Чего примысливать? — вяло спросил Ждан. — Ты про кого читаешь? Из какого они рода? Какое мне до них дело?
— Слушай, Ждан... Движимый токмо заботой о непросвещённых своих соплеменниках, взялся я за служение Господу и избрал своим подвигом переложение с греческого на славянский язык Слова Божия... Тебе, несмышлёныш, и всем собратьям моим, прозябающим в постыдном неверии, поклоняющимся ложным кумирам, я желаю спасения... Чтобы не гореть всем вам в геенне огненной, а пребывать в раю, созерцая Господа и наслаждаясь сим созерцанием.
— Дай мне хлеба, — вдруг твёрдо попросил Ждан, поднимаясь со своего ложа.
— Проголодался?
— Нет. Пожалуй, пойду.
— Куда?! — ужаснулся Косьма. — Погоди, не спеши совершать необдуманные поступки! От тебя одного лишь прошу — выслушай меня и уверуй в единого Бога... И тогда я попробую через здешнего владыку, архиепископа Георгия, выхлопотать тебе помилование. У греков есть такой закон, по которому любой чужеземец, принявший святое крещение, выходит из рабского состояния на волю.
— Чего ради я стану веровать в такого бога, который утопил в море всех, кто в него веровал, а меня, уповавшего на Рода и Велеса, — спас?.. Нет, наши боги сильнее греческих!
— Неразумен, — горестно подытожил Косьма. — Сильна ещё в тебе ложная вера.
Ждан порывисто поднялся, спросил в упор:
— Хлеба дашь на дорогу?
— Дам, — покорно ответил Косьма. — Да ведь одним хлебом не обойдёшься. Тебе ведь и соли дать нужно, да и одёжа потребуется... Ох, горе ты моё, горюшко...