Исток
Шрифт:
— Ты коваля Бажена кому продал?
— Бажена? — настал черёд удивиться Косьме. — Что-то я не припомню, может, и продал, так ведь сколько воды с той поры утекло...
— Припомни, Могута, прошу тебя...
— Для чего тебе?
— Тот коваль — мой отец.
Озадаченно почесал Косьма свою буйную голову, удручённо сказал:
— Не припомню, хоть убей!
— Два лета прошло, и ты всё забыл?
— Менял что-то, может, и холопов... В то лето ходил на Корсунь, тут торговал...
— Значит, батька мой — в Корсуни?!
— Того не ведаю...
— Соматопрат — это кто?
— Кто холопами торгует на торжище. Он и живёт поблизости.
— Расскажи, где его дом! Я пойду к нему, — решительно вымолвил юный полусотник.
Косьма вздохнул и сказал деловито:
— Тебе отсюда ходу нет. Так уж и быть, я сам не нынче-завтра схожу в Корсунь, повидаю Тимофея, выведаю всё, что знает он про коваля Бажена.
— Не обманешь?
Косьма не ответил, лишь обиженно засопел.
— А я с твоим сыном, Надёжей, в царьградском подземелье содержался, — сочувственно сказал Ждан.
— Нет у меня более ни сына, ни брата, — твёрдо вымолвил Косьма. — Ибо я посвятил себя служению единому Господу Иисусу Христу...
Удивился Ждан, замолчал надолго.
Брат Косьма вернулся к своим занятиям, долго и тщательно готовил перо, раскладывал на коленях пергамен, задумчиво вглядывался в священные греческие письмена.
— А верно говорили в узилище, будто греческий бог принимает жертвоприношения через слабоумных? — спросил Ждан.
— Неисповедимы пути Господни, — смиренно откликнулся брат Косьма. — Никому из смертных неведомо, кто ближе к Богу... Может быть, что и юродивые Христа ради стоят ближе к Господу, нежели важные господа. Сказано в Писании, что последний на этом свете станет первым на том.
— Из-за какого-то дурака столько бедствий случилось!.. Нет, я думаю, греки врут. Чего ради греческий Бог станет получать предназначенную ему жертву из грязных рук какого-то придурка?
— Призреть неимущего — разве не благо? Дать кусок хлеба голодному — разве не совершить угодное Богу?
— Из-за этого дурака тиунов твоих убили на месте, воеводу Радомира поранили, бороду оборвали и надругались всячески, сына твоего, боярина Надёжу, заковали в цепи, меня ни за что осудили и в каторгу послали... И после всего этого я должен верить, что дурак совершал дело, угодное вашему Богу? Ненавижу придурков! — закричал Ждан.
— Не знаю, не ведаю, как там у вас получилось, кто кого обидел... Понимаю, однако же, что беды твои представляются ужасными, хотя подлинных ужасов ты и в глаза не видывал. Случалось на этой земле, что мужам праведным выпадали испытания куда большие... Ничто не случается без воли Господа, и ежели судьбе было угодно поместить тебя в узилище, то, быть может, для того, чтобы спасти от ещё большей напасти.
— Куда уж больше-то? — возмущённо воскликнул Ждан, глядя на языки дымного пламени, лижущие круглые закопчённые бока скифского горшка.
— Ты мог погубить свою душу, мог навлечь на себя муки адовы, а очутился в моей пещере, живой и здоровый... Тебе это трудно
— Ну уж нет! — прорычал юный раб и для пущей убедительности помотал головой.
— Не спеши говорить: «Нет»!.. Кто может знать, как сложится дальше твоя судьба? Вот ты, верно, глядя на меня, думаешь, будто я несчастный и убогий, будто живу я скудно и безрадостно? — спросил брат Косьма, глядя на дреговича с тихой блаженной улыбкой. — Всё моё достояние заключено в сей пещере... Однако ты не ведаешь того, что я, может быть, нынче самый богатый на всей земле человек.
Юный раб настороженно поглядел на брата Косьму, обвёл глазами чёрные земляные своды и недоверчиво хмыкнул:
— Велико ли твоё богатство?
— Безмерно!
— Где ж оно?
— При мне, — радостно улыбнулся ему Косьма. — Ведаешь ли, сколько всего человеку надо?.. Немного хлеба и воды да сей земляной свод, укрывающий меня от дождя и ветра, — вот и всё, что потребно для счастия. Сам посуди, проводить свои дни в смиренных думах о Боге — может ли быть большее счастье для всякого человека? И однажды во время молитвы откроется сердцу неизъяснимая благодать Божия, и промолвит тебе Господь: «Сын мой, ты на верной стезе...» И такое блаженство разливается по душе... И никому не под силу лишить меня этого моего богатства... Разве можно отнять у человека его Господа?
С немалым огорчением видел брат Косьма, что спасённый юныш слушал благостные речи, но не мог уразуметь ничего из того, что пытался втолковать ему пустынножитель.
Видно, душа молодого соотечественника была слишком глубоко погружена в пучину языческой дикости, и для того, чтобы вытащить её из мрака, потребуется усилий не меньше, чем для возвращения его к жизни после кораблекрушения.
Однако брату Косьме было ведомо то, о чём не догадывался юный раб: ничто не случается без воли Господа и, видимо, не случайно море выбросило раба на берег именно вблизи его пещеры, вовсе не случайно он был оставлен в живых, но для того, чтобы дать возможность анахорету свершить свой духовный подвиг и обратить эту юную славянскую душу в лоно истинной веры.
Брат Косьма вернулся из Корсуни крепко раздосадованным.
— Слышь, Жданко, нету Бажена в Корсуни, — сказал Косьма пригорюнившемуся юноше. — Сбежал минувшим летом, а куда — никто не ведает... Искали и ловили беглеца, да впустую. Зря только ходил я в Корсунь.
— Спасибо тебе, Могута, — задумчиво вымолвил дрегович. — Значит, сбежал батька от неволи... Где же он нынче-то?.. Поди, на Русь подался?
Брат Косьма без промедления приступил к своим обычным занятиям и в тот день до полного изнеможения корпел над телячьей шкурой, усердно перекладывая славянскими словами греческие письмена.