Исток

Зима Владимир Ильич

На жёстком ложе порой беспокойно ворочался спасённый всеблагой волей Провидения молодой раб. Вскрикивал он в беспамятстве, взмахивал руками, словно бы и во сне приходилось ему сражаться с невидимым грозным врагом. «А может, то бесы вселились в несчастного и терзают его?» — подумал вдруг брат Косьма и, отложив лебяжье перо, подошёл к соплеменнику.

Долго и тщательно творил Косьма очистительную молитву над измученным юношей.

Подействовало слово Божие, слетела на голову юноши призванная благодать, успокоился он и засопел, словно малое дитя, задышал глубоко и размеренно.

Косьма

вернулся к прерванному занятию, развернул пожелтевший от времени лист пергамена, вчитался в греческие священные письмена, призадумался, как изложить божественную премудрость славянскими словами, но отчего-то мысли его не могли упорядочиться, разбегались, перехлёстывали одна другую, и вместо раздумий над боговдохновенным текстом из глубин памяти выплывали полузабытые старые заговоры и наговоры, потаённые рецепты целебных отваров, способы излечения от лихорадки и бледнухи, знобухи и трепухи, ломовой и маяльницы, матухны и дрянищи...

Успокоение снизошло на Косьму лишь тогда, когда припомнил во всех подробностях, как составляется и варится зелье для восстановления утраченных по болезни сил.

Затем вновь, словно сами собой, сложились персты щепотью, обхватили обрезанное лебединое перо, а глаза тем временем уже устремлялись в лист пергамена, и губы уже шевелились, с натугой помогая подбирать наиболее подходящие славянские выражения.

Долго вглядывался Косьма подслеповатыми глазами в округлые греческие буквицы, долго читал все слова нараспев, долго думал, в муках шевеля пересыхающими губами, пока наконец не обмакнул кончик пера в глиняную чернильницу, пока не потекли на чистый пергамен слова:

«Сего ради не воскреснут нечестивый на суд, ниже грешницы в совет праведных...»

— Эге-гей, брат Косьма!.. — донеслось от входа. — Выйди к нам, мы принесли тебе хлеба и рыбы...

Сурово тряхнув бородой, Косьма осторожно снял с колен пергамен, отложил в сторону перо, вздохнул и направился к выходу из пещеры.

На четвереньках прополз длинным лазом, отодвинул звериные шкуры и смежил очи, не в силах терпеть слепящий солнечный свет.

Молодые послушники дружно бухнулись на колени, выражая своё уважение мудрому отшельнику и ожидая его отеческого благословения.

Косьма размашисто перекрестил каждого и напутствовал тихими словами:

— Да снизойдёт благодать Господа на ваши светлые головы, братья...

Послушники вручили брату Косьме два кожаных мешка с хлебами и сушёной рыбой.

— Передайте отцу настоятелю, что прошу я по слабости здоровья моего прислать поскорее мёду скифского степного два горшка да овса меру, — сказал озабоченно брат Косьма. — И не задерживайте исполнение сей малой просьбы, ибо дело касается исцеления от недугов, препятствующих мне исполнять свой священный долг. Уразумели?

Молодые послушники согласно кивнули, переглянулись между собой, перекрестились и спешно отправились по гористой тропинке в Корсунь.

А брат Косьма полной грудью вдохнул свежий воздух, настоянный на степном разнотравье и запахе моря, удовлетворённо крякнул да и полез в узкий лаз, волоча за собой мешки с пропитанием.

И когда полз по тёмному лазу, вдруг припомнилось ему слово в слово давнее

наставление, данное дедом: «Есть двенадцать разновидов лихорадки — Трясовица, Огневица, Знобея, Пералея, Горькуша, Крикуша, Чернетея, Пухлея, Желтея, Дряхлея, Дремлея и Дрожея... Счастлив больной, ежели одновременно с ним больны ещё несколько сородичей — ведь, будучи занята, перелетая от одного больного к другому, не имеет возможности лихорадка трясти недужного безостановочно, даёт время отдохнуть и болящему... Чтобы напугать проклятую хворь, человеку, страдающему лихорадкой, нужно прежде всего вымазать сажей лицо, затем надеть вывороченный наизнанку тулуп либо ещё каким способом напугать виновницу болести. Правда, следует помнить и то, что не всякая лихорадка пугается. На Знобею и Трясовицу, бывает, действует. Прочие трясут так же, словно их и не пугали...»

Молитвы помогают крещёным, а для тех, кто пока ещё не уверовал в единого Господа, требуется колдовство. Для борьбы с напастями, вызванными злонамеренным колдовством, следовало прибегать к ещё более сильному колдовству.

Так что брат Косьма, сотворив молитву над спящим рабом, тут же вымазал ему лицо чёрной сажей, пристроил на голову закопчённый горшок и весьма сожалел, что нет у него в пещере хоть самого завалящего тулупчика.

Скоро явились послушники, принесли мёда и овса.

По старинному славянскому способу Косьма сварил целебное питьё, помогавшее в самый короткий срок восстановить утраченные силы.

Готовое снадобье брат Косьма освятил молитвами, а затем прошептал полагавшиеся по такому случаю заговоры — для верности.

— Благодарю Тебя, Господь мой, за то, что Ты даровал мне сего юного соотечественника, дабы он мог спасти свою душу.

Завершив исцеление юного отрока, брат Косьма вернулся к главному делу всей своей жизни и взял в руки перо.

* * *

Силы быстро возвращались в молодое тело.

Юный раб, очнувшись, настороженно молчал, на Косьму глядел с подозрением, словно ежеминутно ожидал подвоха.

— Брат мой, не бойся ничего, — положа ладонь на лоб раба, ласково произнёс Косьма. — У меня в пещере ты как за каменной стеной...

— Добро бы...

— Откуда ты родом?

— Киевского боярина Надёжи лодейник.

— Как же, знаю Надёжу, знаю... — вздохнул Косьма, подпирая подбородок крепким кулаком. — Здоров ли он? Здорова ли мать его?

— Здоровы были... А ты кто?

— Все кличут меня Косьмой, и ты так зови — брат Косьма.

— А откуда умеешь говорить по-нашему?

— Господом суждено было мне появиться на свет недалече от тебя, родом я из славянского племени.

— Имя твоё — не славянское.

— Прозываюсь я новым именем с той поры, как уверовал в Иисуса Христа. А до той поры был боярином Могутой.

— Ты — Могута? — недоверчиво переспросил молодой раб.

— Что тебя так удивило?

— Могута погиб от степняков! Мне сын твой, Надёжа, сказывал.

— Как видишь, не погиб... Хотя близко смерть ходила.

Молодой раб задумался, потом вскинул голову: