Источник
Шрифт:
— А, — протянул Гэс.
Айк встал и уставился на Фауглера, не совсем уверенный.
— Вам нравится моя пьеса, мистер Фауглер? — наконец спросил он тихим голосом.
— Я не сказал, что она мне нравится, — холодно отвечал Фауглер. — Я считаю, что она смердит. Именно поэтому она великая.
— О! — рассмеялся Айк. Казалось, он успокоился. Его взгляд прошёлся по лицам присутствующих, взгляд скрытого торжества.
— Да, — подтвердил Фауглер, — мой подход к критике тот же, что и ваш подход к творчеству. Наши побуждения одинаковы.
— Вы прекрасный парень, Жюль.
— Мистер Фауглер, с вашего разрешения.
—
Фауглер перевернул страницы рукописи концом своей трости.
— Вы слишком сильно бьёте по клавишам, Айк, — сказал он.
— Чёрт возьми, я же не стенографистка. Я творческая личность.
— Вы сможете позволить себе взять секретаршу после открытия сезона. Я считаю себя обязанным похвалить пьесу — хотя бы для того, чтобы пресечь дальнейшее издевательство над пишущей машинкой. Пишущая машинка — прекрасный инструмент, не следует над ней издеваться.
— Хорошо, Жюль, — сказал Ланселот Клоуки. — Всё это очень остроумно, вы великолепны, как и все, кто выбился, но почему всё-таки вы намерены хвалить это дерьмо?
— Потому что это, как вы выразились, дерьмо.
— Ты не логичен, Ланс, — возразил Айк. — В космическом смысле. Написать хорошую пьесу, пьесу, которую хвалят, — ерунда. Это любой может. Любой, у кого есть талант, а талант лишь продукт деятельности желёз. Но написать дерьмовую пьесу и хвалить её — что ж, попробуй сделать лучше.
— Он сделал, — подсказал Тухи.
— Это зависит от мнения, — вставил Ланселот Клоуки. Он опрокинул пустой бокал и высасывал из него остатки льда.
— Айк понимает ситуацию лучше, чем вы, Ланс, — сказал Жюль Фауглер. — В своей небольшой речи он только что доказал, что он подлинный философ, и как философ оказался лучше, чем его пьеса.
— Свою следующую пьесу я напишу об этом, — пообещал Айк.
— Айк изложил своё мнение, — продолжал Фауглер. — Теперь рассмотрим мою позицию, если желаете. Разве похвалить хорошую пьесу — заслуга для критика? Никоим образом. Критик в этом случае не более чем осыпанный похвалами мальчик на побегушках между автором и публикой. На что мне это всё? Осточертело. Я вправе предложить людям самого себя как личность. Иначе я впаду в тоску — а мне это не нравится. Но если критик способен поднять на щит совершенно никчёмную пьесу — вы видите разницу! Таким образом, я сделаю гвоздём сезона… Как называется ваша пьеса, Айк?
— «Не твоё собачье дело», — подсказал Айк.
— В каком это смысле?
— Она так называется.
— А, понимаю. Я сделаю «Не твоё собачье дело» гвоздём сезона.
Лойс Кук громко расхохоталась.
— Как много шума из ничего, — заявил Гэс Уэбб, лёжа на спине с заложенными за голову руками.
— А теперь, Ланс, если хотите, рассмотрим ваш случай, — продолжил Фауглер. — Что получает корреспондент, передающий новости о жизни планеты? Публика читает о международных событиях, а вы счастливы, если заметят вашу подпись внизу. Но ведь вы ничуть не хуже какого-нибудь генерала, адмирала или посла. Вы имеете право заставить людей задуматься о вас самих. И вы поступаете очень мудро. Вы пишете кучу всякой чепухи — да, чепухи, но эта чепуха морально оправдана. Толковая книга. Вселенские катастрофы как фон для вашей дурной натуры. Как Ланселот Клоуки наклюкался во время международной конференции. С какими красотками он спал во время вторжения. Как он схватил понос
— Публике нравится читать о человеческих слабостях и пристрастиях, — сказал Ланселот Клоуки, сердито уставясь в стакан.
— Кончай трепаться, Ланс! — воскликнула Лойс Кук. — Перед кем ты притворяешься? Ты прекрасно знаешь, что дело не в человеческих слабостях, а в Эллсворте Тухи.
— Я помню, чем я обязан Тухи, — вяло парировал Клоуки. — Эллсворт мой лучший друг. Но и он не сделал бы этого, не будь в его распоряжении хорошего материала.
Восемь месяцев назад Ланселот Клоуки стоял перед Эллсвортом Тухи с рукописью в руках, как теперь Айк перед Фауглером, и не верил своим ушам, когда Тухи сказал, что его книга возглавит список бестселлеров. И когда было продано двести тысяч экземпляров, Клоуки навсегда утратил способность к реальной оценке.
— Как-никак успех на книжном рынке «Доблестного камня в мочевом пузыре» — свершившийся факт, — безмятежно констатировала Лойс Кук, — хоть это и чушь несусветная. Уж я-то знаю. Но факт есть факт.
— Этот факт мне дорого стоил, — мимоходом вставил Тухи. — Я чуть не потерял работу.
— Лойс, почему ты зажимаешь выпивку? — сердито отреагировал Клоуки. — Бережёшь себе на ванну, что ли?
— Не возникай, алкаш, — сказала Лойс Кук, лениво поднимаясь.
Она пересекла комнату, шаркая ногами, подобрала чей-то недопитый стакан, выпила остатки и вышла. Вскоре она вернулась с дюжиной дорогих бутылок. Клоуки и Айк поспешили к ним приложиться.
— Думаю, ты несправедлива к Лансу, Лойс, — сказал Тухи. — Почему он не может написать свою биографию?
— Потому что так, как он, и жить не стоит, не то что писать об этом.
— Именно поэтому я и сделал книгу бестселлером.
— Что-то ты разоткровенничался.
— Всякому овощу своё время.
Рядом было много удобных кресел, но Тухи предпочёл расположиться на полу. Он перекатился на живот, приподнялся на локтях и с видимым удовольствием переносил тяжесть тела с одного локтя на другой, разбросав ноги по ковру. Раскованность позы явно была ему по душе.
— Да, хочется поделиться. В следующем месяце я хочу опубликовать автобиографию зубного врача из маленького городка, человека поистине замечательного тем, что ни в его жизни, ни в его книге нет ничего интересного. Лойс, книга должна тебе понравиться. Представь себе самого заурядного обывателя, который раскрывает свою душу так, словно несёт откровение.
— Маленький человек, — с нежностью произнёс Айк. — Я люблю этот тип. Мы должны любить маленьких людей, населяющих эту планету.
— Вставь это в свою следующую пьесу, — сказал Тухи.
— Не могу, — ответил Айк. — Уже вставил.
— К чему вы клоните, Эллсворт? — не успокаивался Клоуки.
— Всё очень просто, Ланс. Когда факт, что некто есть не более чем пустое место и ничего более выдающегося не сделал, кроме как ел, спал и точил лясы с соседями, становится предметом гордости, изучения и всеобщего внимания со стороны миллионов читателей, тогда факт, что некто построил собор, перестаёт быть интересным и уже не заслуживает места в сознании людей. Это проблема относительного масштаба явлений. Допустимый предел максимального разброса двух сопоставимых фактов ограничен. Слуховое восприятие муравья не рассчитано на гром.