Источник
Шрифт:
— Тебе придётся напечатать её.
— Но, дорогая…
— Или я должна буду уйти.
— Но послушай, послушай, не глупи. Зачем впадать в детство? Ты же всё понимаешь. Куда мы денемся без тебя? Мы не можем…
— Тебе придётся выбирать, Альва.
Скаррет оказался меж двух огней: он не хотел терять Доминик, ведь её рубрика была популярной, но и напечатать её статью не мог, иначе получил бы жесточайший разнос от Гейла Винанда. Винанд ещё не вернулся из круиза. Скаррет телеграфировал ему в Бали, спрашивая, что делать.
Ответ пришёл через несколько
Скаррет, совершенно подавленный, уставился в текст телеграммы. Это был приказ. Теперь нельзя было ничего изменить, даже если бы Доминик уступила. Он надеялся, что она сама откажется от своих обязанностей. Он просто не мог представить себе, как будет её увольнять.
Через рассыльного, которого пристроил на работу в редакции, Тухи раздобыл дешифровку телеграммы Винанда. Он положил её в карман и отправился в кабинет Доминик. Он не видел её после суда. Она освобождала ящики своего стола.
— Привет, — коротко бросил он. — Чем занимаешься?
— Жду новостей от Альвы Скаррета.
— Новостей?
— Сообщения, надо ли мне подать заявление об уходе.
— Есть желание потолковать о суде?
— Нет.
— А у меня есть. Хочу сказать, что тебе удалось то, что ещё никому не удавалось: ты доказала, что я не прав. — Он произнёс это холодным тоном, на лице его не отразилось никаких чувств, в глазах не было и намёка на дружелюбие. — Не ожидал такого выступления от тебя. Весьма эффектно. Впрочем, на твоём обычном уровне. Просто я просчитался в том, на что будет направлена твоя злость. Однако у тебя хватило ума признать тщетность своих усилий. Конечно, ты выразила, что хотела. Я тоже. У меня есть подарок для тебя в знак глубокого уважения.
Он выложил телеграмму на стол.
Она её прочитала и, не говоря ни слова, продолжала держать листок в руке.
— Как видишь, дорогая, ты даже не можешь уйти по собственному желанию, — сказал он. — Не можешь принести себя в жертву твоему сорящему бисером герою. Помня, что ты можешь вынести побои исключительно от себя самой, я подумал, что этот жест ты сможешь оценить.
Она сложила листок и положила его в сумочку:
— Спасибо, Эллсворт.
— Если ты собираешься бороться со мной, тебе не обойтись одними речами.
— А разве я ограничилась только речами?
— Нет, конечно, нет. Ты права. Я опять выразился неточно. Ты всегда боролась против меня, и твои свидетельские показания — единственный случай, дорогая, когда ты сломалась и молила о пощаде.
— И?..
— И в этом был мой просчёт.
— Да.
Он церемонно поклонился и вышел.
Она сложила всё, что собиралась унести домой. Потом отправилась в кабинет к Скаррету. Она показала ему телеграмму, но оставила её у себя в руках.
— Хорошо, Альва, — сказала она.
— Доминик, я не мог ничего сделать, тут такое дело… А как ты её раздобыла?
— Не волнуйся, Альва. Нет, тебе я её не отдам. Оставлю у себя. — Она положила листок обратно в сумочку. — Чек пришлёшь мне по почте и сообщишь всё
— Так ты… ты так или иначе всё равно собиралась уволиться?
— Да, но так мне больше нравится — быть уволенной.
— Доминик, мне это страшно неприятно. Просто не могу поверить. Не укладывается в голове.
— Всё-таки вы, господа, сделали из меня мученицу. А я всю жизнь этого боялась. Это так непривлекательно — быть мученицей. Слишком большая честь для мучителей. Но я вот что скажу тебе, Альва, потому что ты самый неподходящий человек, чтобы выслушать это: что бы вы ни делали со мной… или с ним, ничто не может быть хуже того, что я сделаю сама с собой. Если ты думаешь, что храм Стоддарда мне не по силам, подожди и увидишь, что мне по силам.
Через три дня после суда Эллсворт Тухи сидел дома и слушал радио. Работать ему не хотелось, и он позволил себе отдохнуть, с наслаждением растянувшись в кресле, выбивая пальцами сложный ритм симфонии. Раздался стук в дверь.
— Входите, — протянул он.
Вошла Кэтрин. Как бы извиняясь, она взглянула на радио.
— Я думала, что вы не заняты, дядя. Мне надо поговорить с вами.
Она стояла, ссутулившись, худая и плоская. На ней была юбка из дорогого твида, но неотглаженная. Губы накрашены небрежно, помада попала на щёки, бледные от наложенной пятнами пудры. В свои двадцать шесть лет она выглядела как женщина, которая старается скрыть, что ей уже за тридцать.
За последние несколько лет с помощью дяди она смогла стать видным работником социальной сферы. У неё был постоянный заработок в коммунальной службе, небольшой, но собственный счёт в банке, она могла позволить себе приглашать своих приятельниц по службе, женщин старше её, в кафе, и там они обсуждали проблемы матерей-одиночек, вопросы воспитания детей из бедных семей и вред, причиняемый обществу промышленными корпорациями-монополистами.
В последние годы Тухи, казалось, забыл о её существовании. Но он осознавал, что при всей её молчаливости и ненавязчивости он очень много значил для неё. Он редко обращался к ней, но она постоянно приходила к нему за советом. Она походила на аккумулятор, которому надо периодически подзаряжаться от его энергии. Даже в театр она не отправлялась, не спросив его мнения о пьесе. Прежде чем записаться на курс лекций, она спрашивала его мнение. Однажды она подружилась с интеллигентной, способной, весёлой девушкой, которая любила бедных, несмотря на то что сама была работником социальной сферы. Тухи не одобрил их дружбу, и она отказалась от неё.
Когда Кэтрин нужен был совет, она обращалась к нему как бы мимоходом, стараясь не занимать надолго его внимания, — за столом между двумя блюдами, у лифта, когда он уходил из дома, в гостиной, во время паузы в радиопередаче. Она всячески подчёркивала, что не претендует на что-то большее, чем обрывки его внимания.
Поэтому Тухи посмотрел на неё с удивлением, когда она появилась у него в кабинете. Он сказал:
— Пожалуйста, я не занят, для тебя, милочка, у меня всегда есть время. Приглуши немного радио, будь добра.