Источник
Шрифт:
Репортаж об этом интервью был напечатан в «Знамени». В нём говорилось: «Мистер Рорк, на которого, кажется, ополчилось сейчас всё общество, принял репортёров с видом самодовольного высокомерия, назвав общественное мнение вздором. Он не захотел говорить, но, по всей видимости, прекрасно осознавал, что всё происходящее послужит ему хорошей рекламой. По его словам, всё, что ему нужно, — это привлечь к своему зданию внимание как можно большего числа людей».
Несмотря на настойчивые уговоры Остина Хэллера, Рорк отказался нанять адвоката
— Остин, во многом я охотно следую общепринятым нормам. Я охотно ношу такую же одежду, что и все, ем то же, что и все, и, как все, пользуюсь метро. Но есть вещи, которые я не могу и не хочу делать так, как все. И это — одна из них.
— Да что ты понимаешь в судах и законах? Ведь он выиграет.
— Выиграет что?
— Свой иск.
— Разве так важно, кто выиграет? Это пустяки. Ведь я всё равно не смогу помешать ему поступить с этим зданием, как ему заблагорассудится. Храм принадлежит ему. Он может стереть его с лица земли или отдать под фабрику по производству клея. Он может сделать это в любом случае, независимо от того, кто выиграет.
— Да, но он воспользуется для этого твоими деньгами.
— Может быть, и моими деньгами.
Стивен Мэллори никак не выразил своего отношения к происходящему. Но лицо у него было такое, как в тот вечер, когда Рорк встретил его впервые. Как-то Рорк попросил его:
— Стив, скажи мне, что ты думаешь обо всём этом, если тебе тогда станет легче.
— Не о чем говорить, — равнодушно ответил Мэллори. — Я уже сказал, что они тебя погубят.
— Чепуха. У тебя нет оснований бояться за меня.
— Я и не боюсь. Что толку? Дело совсем не в этом.
Несколько дней спустя, всё в том же кабинете Рорка, Мэллори вернулся к этому разговору. Он сидел на подоконнике, глядя на улицу, и вдруг сказал:
— Говард, помнишь, я говорил тебе, что боюсь только одного чудовища? Так вот, я ничего не знаю об Эллсворте Тухи. Я никогда не видел его до того, как мне пришлось в него выстрелить. Только читал его статьи. Говард, я стрелял в него именно потому, что он, по-моему, знает всё об этом чудовище.
Доминик появилась у Рорка в тот день, когда Стоддард подал иск. Она молча положила сумочку на стол и стояла, медленно снимая перчатки, как будто хотела продлить момент внутренней радости от сознания, что воспроизводит этот привычный жест здесь, в его комнате. Она взглянула на свои пальцы. Потом подняла голову. По её лицу было видно, что она знает о самых тяжких его страданиях, и его страдания были её страданиями, и она хотела нести их груз хладнокровно, не прося ни слова сочувствия.
— Ты не права, — мягко сказал он. Они часто разговаривали так — словно продолжая беседу. — На самом деле мне вовсе не так плохо.
— Я не хочу этого знать.
— Но я хочу, чтобы ты знала. Всё, что ты думаешь,
— Где этот предел?
— В сознании того, что этот храм создал я. Я его построил. Остальное не так важно.
— Ты не должен был его строить. Ты не должен был доводить всё до такого конца.
— Это неважно. Даже если его разрушат. Важно только то, что он существовал.
Она покачала головой:
— Ты понял, от чего я тебя оберегала, когда отбирала у тебя все эти заказы?.. Я не хотела давать им право поступать так с тобой… Право жить в твоих зданиях… Право касаться тебя… каким бы то ни было образом…
Когда Доминик вошла в кабинет Тухи, лицо его озарила тёплая, неожиданно искренняя приветливая улыбка. В то же время он поднял брови и нахмурил лоб, притворяясь разочарованным. Какую-то долю секунды его лицо выражало одновременно искреннее радушие и наигранное разочарование, что было смешно и нелепо. Он сделал вид, что разочарован, потому что Доминик была не такой, как всегда: в глазах её не было ни насмешки, ни гнева. Она вошла спокойно и деловито, как служащий, пришедший по официальному поручению.
— Чего ты добиваешься? — спросила она.
Он попытался воскресить весёлый задор их привычных междоусобиц и сказал:
— Присаживайся, дорогая. Ужасно рад тебя видеть и ничего с этой радостью поделать не могу. Я тебя заждался, думал, что ты придёшь намного раньше. Я получил так много комплиментов по поводу своей небольшой статьи, но честно, это было совсем не весело, и я хотел услышать, что об этом скажешь ты.
— Чего ты добиваешься?
— Послушай, дорогая, я очень надеюсь, что ты не обижаешься на то, что я сказал о твоей статуе. Думаю, ты понимаешь, что я просто не мог пройти мимо такой подробности.
— Зачем тебе этот суд?
— Ну что ж, ты хочешь, чтобы говорил я. А я хотел послушать тебя. Но полурадость лучше, чем полная безрадостность. Что ж, давай поговорим. Я с таким нетерпением ждал тебя. Сядь, пожалуйста, мне будет удобней… Не хочешь? Как хочешь. Спасибо, что хоть не убегаешь. Зачем мне суд? А разве это не ясно?
— Это ведь его не остановит, — сказала она бесстрастно, как будто зачитывая статистическую сводку. — Выиграет он или проиграет, всё равно ничего не изменится. Весь этот скандал — только повод повеселиться для неотёсанных идиотов. Это мерзко и бессмысленно. Я не думала, что ты способен тратить время на скандалы. Не пройдёт и года, как всё это будет забыто.