Источник

Рэнд Айн

Когда они добрались до Гринвич, он стал расспрашивать встречных, объяснять ей, куда ехать, где сворачивать. Потом, когда они подъехали к дому судьи, он сказал: «Вот здесь». Вышел первым и помог выйти ей. Нажал на кнопку звонка.

Их обвенчали в гостиной, где старились кресла с выцветшей обивкой голубого и пурпурного цвета и лампа со стеклянными бусами на ободке. Свидетелями были жена судьи и сосед по имени Чак, которого отвлекли от домашних дел. От него немного пахло хлоркой.

Они вернулись к машине, и Китинг

спросил:

— Хочешь, я сяду за руль, если ты устала?

Она ответила:

— Нет.

Дорога пересекала бурые поля. На каждом склоне с западной стороны лежала усталая красная тень. Края полей размыла пурпурная дымка, в небе недвижно висела полоса догоравшего огня. Навстречу им катились ещё различимые издалека коробки машин, у многих уже светились беспокойно-жёлтые зрачки фар.

Китинг смотрел на дорогу — узкую длинную ленту в центре ветрового стекла; она была зажата между полей, продёрнута по земле, опоясана вокруг холмов и вся уместилась в прямоугольнике перед его лицом, разматываясь как клубок навстречу летящей машине.

Дорога заполняла низ ветрового стекла, сбегала к его краям и рвалась на части, расступаясь перед полётом, распластываясь двумя серыми полотнищами по обеим сторонам машины.

Китингу подумалось, что идёт гонка, и он стал ждать, когда в этой гонке победит ветровое стекло — врежется в прямоугольник дороги, прежде чем тот успеет развернуться.

— Где мы будем жить поначалу? — спросил он. — У тебя или у меня?

— У тебя, конечно.

— Я бы предпочёл переехать к тебе.

— Нет. Я расстаюсь со своим жильём.

— Вряд ли тебе понравится моя квартира.

— Почему?

— Не знаю. Она не для тебя.

— Она мне понравится.

Минуту они молчали, потом он спросил:

— Как оповестим о нашей женитьбе?

— Как пожелаешь. Оставляю это на твоё усмотрение.

Темнело, и она включила фары. Навстречу им выскакивали размытые прямоугольники дорожных знаков, извещая: «Левый поворот», «Перекрёсток». Вспыхивая внезапными пятнами света на обочине дороги, они, казалось, злорадно ухмылялись, суля опасности.

Они ехали в молчании, но между ними уже не чувствовалось связи, теперь они не шли вместе навстречу беде, беда уже нагрянула, и их смелость отныне ничего не значила.

Он ощутил беспокойство и неуверенность, обычные для него в обществе Доминик Франкон.

Он взглянул на неё вполоборота. Глаза её были прикованы к дороге. На холодном ветру её профиль был безмятежно чужд и невыносимо прекрасен. Он видел её руки в перчатках, крепко держащие руль. Видел её стройную ногу на педали акселератора, его глаза охватили её очертания снизу доверху. Взгляд задержался на узком треугольнике тесной серой юбки. Внезапно он осознал, что имеет право думать о том, о чём он думает.

Впервые он полностью, ясно представил себе эту сторону брака и понял, что всегда хотел

эту женщину и что это то же чувство, какое могло у него быть к шлюхе, только непреходящее, безнадёжное и мстительное. «Моя жена», — впервые подумал он без тени какого бы то ни было уважения. На него нахлынуло желание, такое неистовое, что, будь сейчас лето, он велел бы ей свернуть с дороги и овладел ею.

Он протянул руку и обнял её за плечи, едва касаясь их пальцами. Она не шевельнулась, не сопротивлялась и не повернулась к нему. Он отнял руку и стал смотреть прямо перед собой.

— Миссис Китинг, — без выражения сказал он, не обращаясь к ней, а просто констатируя факт.

— Миссис Питер Китинг, — откликнулась она.

Когда они остановились перед его домом, он вышел из машины и придержал дверцу открытой для неё, но она осталась сидеть за рулём.

— Спокойной ночи, Питер, — сказала она. — Увидимся завтра. — И добавила, прежде чем выражение его лица озвучилось непристойным ругательством: — Завтра я перевезу вещи к тебе, и тогда мы всё обсудим. Всё начнётся завтра, Питер.

— Куда ты сейчас?

— Мне надо кое-что уладить.

— Но что я скажу людям сегодня?

— Всё что хочешь, а можешь ничего.

Она включила мотор и исчезла в дорожном потоке.

Когда в тот же вечер она вошла в комнату Рорка, он встретил её улыбкой, но не привычной лёгкой улыбкой, а напряжённой улыбкой боли и ожидания.

Он не видел её после процесса. Она ушла из зала суда, дав показания, и исчезла для него. Он приходил к ней домой, но горничная сказала, что мисс Франкон не может принять его.

Теперь она смотрела на него и улыбалась. В этом взгляде и улыбке впервые отразилось полное приятие, как будто, когда она увидела его, всё разрешилось, все вопросы нашли ответ, и ей оставалось только смотреть на него.

Минуту они стояли друг перед другом, и она подумала, что самые прекрасные слова — это те, которых и произносить не надо.

Когда он шевельнулся, она сказала:

— Не надо ничего говорить о суде. Позже.

Он обнял её, и она прижалась к нему всем телом, чтобы ощутить ширину его груди рядом со своей грудью, длину его ног своими; она как бы лежала на нём, и ступни её не чувствовали веса — его объятия сделали её невесомой.

В ту ночь они лежали в кровати, изредка обессиленно проваливаясь в недолгий сон, но и этот сон был столь же мощным актом единения, как и конвульсивное слияние тел.

Утром, когда они оделись, она смотрела, как он ходит по комнате. Ей была видна усталая расслабленность его движений. Она думала о том, что взяла от него, и тяжесть запястий подсказывала ей, что её сила перелилась теперь в его нервы. Казалось, они обменялись энергией.

Когда он стоял в другом конце комнаты, повернувшись к ней спиной, она позвала его спокойным тихим голосом: