Источник
Шрифт:
Она уронила голову на грудь и больше её не поднимала, казалось, она потеряла интерес к ответу на заданный ею вопрос.
— Кэти, — тихо, с мягким упрёком сказал он. — Кэти, дорогая моя.
Она молча ждала.
— Ты действительно хочешь услышать ответ?
Она кивнула.
— Видишь ли, мой ответ уже содержится в том, что ты сама сказала.
Она взглянула на него, не понимая.
— О чём ты вела речь? На что ты жаловалась? На то, что ты несчастна. Ты, Кэти Хейлси, и никто другой. За всю свою жизнь я не слышал речей более эгоистичных.
Она заморгала глазами, вся внимание, напрягаясь, как школьница, которой задают трудный урок.
— Неужели
— Но мне действительно хотелось помогать людям.
— Потому что ты рассчитывала проявить в этом лучшие качества своей натуры.
— Да, а что? Я считала, что это доброе дело. Разве зазорно хотеть приносить добро?
— Зазорно, если это твоя главная цель. Тебе непонятно, что ставить в центр собственные желания — это и есть эгоизм. Пусть всё летит к чёртовой матери, только бы я был добродетелен.
— Но если не уважать себя, как можно что-нибудь совершить?
— А зачем вообще быть личностью? — Она изумлённо развела руками. — Если заботиться прежде всего о том, кто ты, что думаешь, что чувствуешь, что у тебя есть, а чего нет, то это и есть обыкновенный эгоизм.
— Не могу же я вылезти из собственной кожи.
— Нет, но можно вылезти из собственной мелкой души.
— Вы хотите сказать, что я должна хотеть быть несчастной?
— Нет. Надо вообще перестать хотеть. Надо забыть, как важна мисс Кэтрин Хейлси, перестать с ней считаться. Потому что, пойми, она несущественна. Люди что-то значат только по отношению к другим людям, по своей полезности, по тем функциям, которые они выполняют. Не поняв этого полностью, нельзя ни на что рассчитывать, кроме несчастья в той или иной форме. Зачем делать мировую трагедию из того, что ты чувствуешь, как становишься чёрствым по отношению к людям? Ну и что? Это только болезнь роста. Нельзя ведь сразу перескочить из состояния животной дикости в царство духовности, минуя промежуточные стадии. Какие-то из них покажутся малопривлекательными. Красивая женщина сначала часто бывает гадким утёнком. Рост предполагает разрушение. Нельзя приготовить омлет, не разбив яйца. Надо с готовностью принимать страдания, не бояться быть жестоким, нечестным, нечистоплотным, словом, идти на всё, чтобы вырвать с корнем самое стойкое из зол — своё Я. Только умертвив его, став ко всему безучастным, растворив себя как личность и забыв имя своей души, только тогда познаешь счастье, о котором я говорил, и перед тобой растворятся врата духовного величия.
— Но, дядя Эллсворт, — пролепетала она, — когда растворятся врата, кто войдёт в них?
Он звонко, недобро, но явно оценив её замечание, рассмеялся:
— Ну, милая, никак не ожидал от тебя таких сюрпризов. — Лицо его стало серьёзным. — Остроумно, ничего не скажешь, но надеюсь, милая Кэти, за этим ничего больше не кроется, кроме остроумия?
— Нет, не кроется, — неуверенно сказала она, — наверное, нет, и всё же…
— Когда говоришь об отвлечённых материях, нельзя понимать всё буквально. Конечно, ты войдёшь. Ты не утратишь по дороге свою личность, наоборот, приобретёшь более широкую, такую, что вместит все другие и всю вселенную.
— Но как? Что это значит конкретно?
— Теперь ты видишь сама, как трудно рассуждать об этих вещах, ведь весь наш язык — это выражение индивидуализма со всеми его понятиями и предрассудками. Личность — это иллюзия, не более. Нельзя построить новый дом из одних обломков старого. Не стоит рассчитывать понять
Она сидела молча, собравшись, успокоившись, и всё же выглядела так, будто по ней проехал паровой каток. Она покорно прошептала:
— Вы правы, дядя… я… я не могла сама всё так понять, я имею в виду, мне казалось, что я должна думать… Но вы правы… то есть если я могу правильно выразить свою мысль… если я могу правильно употреблять слова… Да, я буду верить… я постараюсь понять… Нет, не понять. Почувствовать, я хочу сказать, поверить… Но хватит ли у меня сил? После разговора с вами я всегда чувствую себя такой ничтожной… Видимо, я в чём-то была права: я недостойна… но это неважно… это неважно…
Когда на следующий день вечером позвонили в дверь, Тухи сам пошёл открыть.
Он с улыбкой впустил Питера Китинга. После суда Тухи ожидал появления Китинга, он знал, что Китингу надо будет встретиться с ним. Но ждал, что Китинг появится раньше.
Китинг вошёл с неуверенным видом. Казалось, руки у него отяжелели и оттягивали плечи. Веки набрякли, лицо было одутловатым.
— Привет, Питер, — энергично сказал Тухи. — Пришёл повидаться? Входи же. Очень кстати. У меня весь вечер свободен.
— Нет, — ответил Китинг. — Я пришёл к Кэти.
Он избегал смотреть на Тухи и не видел выражения его глаз за очками.
— К Кэти? Ради бога! — непринуждённо сказал Тухи. — Раньше ты никогда к ней не приходил, так что мне не пришло в голову, но… Проходи, думаю, она дома. Вот сюда… ты не знаешь, где её комната? Вторая дверь.
Китинг, тяжело шаркая ногами, прошёл по коридору, постучал в дверь и вошёл после ответа. Тухи стоял, задумчиво глядя ему вслед.
Кэтрин, увидев Питера, вскочила. Минуту она стояла с глупым видом, не веря глазам, потом бросилась к кровати, схватила лежавший там пояс и торопливо засунула его под подушку. Сбросила очки, спрятала их в кулаке, а потом опустила в карман. Она не знала, что хуже: остаться как есть или присесть за туалетный столик и накраситься в его присутствии.
Она не видела Китинга шесть месяцев. Последние три года они изредка виделись, иногда вместе обедали, пару раз ходили в кино. Они всегда встречались на людях. После знакомства с Тухи Китинг не решался заходить к ней домой. При встречах они разговаривали так, словно ничего не изменилось. О женитьбе они давно не заводили речи.
— Добрый день, Кэти, — тихо сказал Китинг. — Не знал, что теперь ты носишь очки.
— Только когда читаю… я… Добрый вечер, Питер… Наверное, вид у меня ужасный сегодня… Я рада видеть тебя, Питер…
Он тяжело опустился на стул, не снимая пальто, держа шляпу в руке. Она стояла, беспомощно улыбаясь. Потом сделала нерешительный округлый жест рукой и спросила:
— Ты просто заскочил на минутку или… Может, снимешь пальто?
— Нет, я не на минутку. — Он поднялся, бросил пальто и шляпу на кровать и впервые за всё время улыбнулся, спросив: — Но может быть, ты занята и прогонишь меня?
Она прижала подушечки пальцев к глазам и быстро-быстро отдёрнула их. Она должна была вести себя с ним как всегда при встречах, чтобы голос звучал легко и непринуждённо.