Источник
Шрифт:
Она сидела, ничего не говоря, пока его слова не дошли до неё. Весёлость сошла с её лица. Он добавил:
— Мне хотелось, чтобы ты знала, что это сделал я, чтобы у нас не возникло тактических неувязок. Больше никто об этом не знает и не должен знать. Надеюсь, ты будешь помнить об этом.
Она спросила, поджав губы:
— Зачем тебе это?
Он улыбнулся и сказал:
— Я хочу сделать его знаменитым.
Рорк сидел в кабинете Хоптона Стоддарда и слушал его, не веря своим ушам. Хоптон Стоддард говорил медленно и серьёзно. Его слова звучали внушительно
— Как видите, мистер Рорк, хотя это и культовое сооружение, оно должно быть чем-то большим. Обратите внимание, мы называем его храмом человеческой души или даже лучше — храмом человеческого духа. Мы хотели бы воплотить в камне, как другие воплощают в музыке, не какую-то узкую религиозную веру, но сущность всякой религии. А в чём сущность религии? В великом устремлении человеческого духа к самому высокому, самому благородному, самому совершенному. Человеческого духа как творца и покорителя идеала. Великой животворящей силы вселенной. В этом ваша задача, мистер Рорк.
Рорк беспомощно тёр глаза тыльной стороной ладони. Нет, это невозможно. Этот человек не мог этого хотеть, только не он. Слышать такое от него было ужасно.
— Мистер Стоддард, боюсь, вы ошибаетесь, — сказал он медленно и устало, — не думаю, что я тот человек, который вам нужен. Полагаю, я не должен принимать ваше предложение. Это было бы неверно. Я не верю в Бога.
С изумлением он увидел, что на лице Хоптона Стоддарда появилось выражение триумфа и удовлетворения. Он сиял от того, что мог по достоинству оценить мудрость и силу ясновидения Эллсворта Тухи, который всегда оказывался прав. Он выпрямился и заговорил с большей уверенностью, твёрдо, так, что в его голосе зазвучал старший в обращении к младшему. Снисходительно, тихо и умудренно он сказал:
— Это не имеет значения. Вы человек глубоко верующий, мистер Рорк, но по-своему. Это можно видеть по вашим сооружениям.
Он с удивлением обнаружил, что Рорк молча, неподвижно уставился на него.
— Это действительно так, — наконец вымолвил Рорк едва слышным шёпотом.
И то, что этот человек увидел в его работах главное и понял их до того, как он сам осознал их суть, и то, как он сказал об этом: терпеливо и уверенно, с видом несомненного понимания, — всё это развеяло сомнения Рорка. Он сказал себе, что не понимает людей, что впечатления могут быть обманчивы, к тому же Хоптон Стоддард вскоре будет далеко, на другом континенте, что такой шанс выпадает архитектору только раз в жизни, что всё теряет значение, когда человеческий голос, пусть даже голос Хоптона Стоддарда, произносит такие слова:
— Я склонен называть это Богом. Вы можете предпочесть другое имя. Но в этом сооружении должен воплотиться ваш дух. Ваш дух, мистер Рорк, таково моё желание. Свершите это во всю силу вашего таланта, и ваша цель будет достигнута, как и моя. И пусть вас не гнетёт та идея, которую я хочу воплотить в этом здании. Пусть вами руководит
И Рорк согласился построить стоддардовский храм человеческого духа.
XI
В декабре с большой помпой было открыто здание «Космо-Злотник». Было всё: знаменитости, гирлянды цветов, репортёры с кинокамерами, подсветка и три часа неотличимых одна от другой речей.
Я должен быть счастлив, говорил себе Питер Китинг, — и не был. Он видел из окна плотную массу лиц, заполнивших Бродвей от края до края. Ему хотелось уговорить себя радоваться. Он не испытывал ничего. Ему пришлось признать, что ему скучно. Но он улыбался, пожимал руки и позировал перед камерами. «Космо-Злотник» тяжёлой массой вздыбился над улицей, словно белокаменная усыпальница.
После торжественного открытия Эллсворт Тухи провёл Китинга в уютно декорированную под белую орхидею кабинку тихого дорогого ресторана. Открытие здания отмечалось широко и разнообразно, но Китинг ухватился за предложение Тухи и отклонил все другие приглашения. Тухи смотрел, как он жадно схватил свой бокал, едва плюхнувшись на сиденье.
— Всё прошло как нельзя лучше, — сказал Тухи. — Это, Питер, вершина того, что ты можешь ожидать от жизни. — Он скромно поднял свой бокал: — Выпьем за надежду, что впереди у тебя ещё много таких триумфов. Как сегодняшний.
— Спасибо, — сказал Китинг и снова торопливо схватил, не глядя, свой бокал, поднял его к губам, но обнаружил, что он уже пуст.
— Разве ты не гордишься своим успехом, Питер?
— Конечно, горжусь.
— Это хорошо. Таким ты мне нравишься. Сегодня ты выглядел очень эффектно. Ты будешь отлично смотреться в кинохронике.
Искра интереса проскочила во взгляде Китинга:
— Надеюсь, так и будет.
— Очень жаль, что ты не женат, Питер. Присутствие жены было бы сегодня очень кстати. Публике это нравится. Кинозрителям тоже.
— Кэти неважно смотрится при съёмке.
— Ах да, ты обручён с Кэти. Как я мог упустить это, ума не приложу. Вечно забываю. Ты прав, она плохо смотрится на фотографиях. И как ни пробую, не могу себе представить, чтобы Кэти подошла на роль хозяйки подобного торжества. Можно сказать немало добрых слов о Кэти, но эпитетов «изысканная», «блестящая» среди них не отыщешь. Извини меня, Питер. Я далеко унёсся в мыслях. Будучи так сильно связан с искусством, я склонен смотреть на вещи с чисто эстетической точки зрения. И когда я смотрел на тебя сегодня, то невольно представлял себе женщину, которая составила бы с тобой идеальную пару.
— И кто же это?
— О, не обращай на меня внимания. Всего лишь эстетическая фантазия. Жизнь не бывает настолько идеальной. И без того у тебя немало такого, чему можно позавидовать. Нельзя же добавлять к списку ещё и это.
— А всё же кто?
— Оставь, Питер. Её ты не получишь. Никто её не получит. Ты хорош, но не настолько.
— Кто?
— Доминик Франкон, конечно.
Китинг выпрямился на сиденье, и Тухи увидел в его глазах настороженность, возмущение, явную враждебность. Тухи спокойно выдержал его взгляд. Первым сдался Китинг, он снова обмяк и сказал просительно: