Искры под пеплом
Шрифт:
Светало, небо на востоке прохладно зеленело, когда отряд дошел до конца незнакомого острова и остановился возле речушки.
— Кто умеет плавать, огребаясь ногами, а руками держать тяжесть? — спросил Михаил.
Таких оказалось трое, а сам он четвертый.
— Вчетвером не сумеем вплавь перенести носилки так, чтобы не намочить Сергея Петровича, — огорченно заметил он.
— Сумеем! Волоком, — вызвался Ефим. — Если носилкам привязать веревку и одному тащить с другого берега, то достаточно пловцам только
Веревку вязали из ремней, рубашек, портянок. Близкая свобода делала людей сильными, находчивыми, решительными. Наконец все разделись и пошли в воду, держа одежду над собой.
Вскоре и речка осталась позади, так же как и остров, и болото с немцами на берегу, которые в конце концов подняли ураганную стрельбу. Партизаны вошли в сухой смешанный лес, где было тихо и, казалось, даже тепло. Посмотрели друг на друга и молча обнялись. Гулко билось сердце. Одно сильное, мужественное сердце партизанского отряда. Стародуб посмотрел на своих друзей и пальцем подозвал их всех.
— Спасибо. Всем выношу благодарность от имени командования сто семьдесят шестого полка, — тихо и торжественно сказал он.
Миша недоуменно посмотрел на командира.
— Не думай, Миша, что у меня жар и бред, нет, — продолжал Стародуб. — Вы сейчас спасли и себя, и меня, и знамя нашего полка. — Он повернул голову и умоляюще посмотрел на Михаила. — Прости Миша, что я не сказал тебе сразу, но нам с тобой было не до того. А теперь скажу всем: знамя моего полка спрятано в окопах Быхова, где перед войной стоял наш полк.
— Мы найдем его, соберем людей, и полк снова начнет действовать! — горячо подхватил Михаил.
— В тылу врага такой полк может творить еще больше, чем на фронте! — крепко сжав свой увесистый кулак, добавил Ефим.
И партизаны тут же стали обсуждать план похода к Быхову.
Здесь, во вражеском окружении, они особенно остро почувствовали, как много значило само понятие «знамя полка».
Знамя для этой горстки блуждающих по лесам воинов было теперь не только символом воинской чести и доблести. За этим словом стояла Родина, зовущая, словно мать, попавшая в беду.
Стрельба позади все усиливалась. Над лесом просвистело несколько мин. Взорвались они в разных местах, далеко от цели. Немцы, видно, открыли обман, прорвались на остров и стреляли через болото наобум.
Лодка подплывала к знакомому месту. Михаил сидел на носу и внимательно смотрел на деревья по правому берегу, искал то единственное, за которым нужно повернуть направо, чтобы причалить против лагеря. По мере приближения к нему Михаил чувствовал, что сердце бьется все сильней, а во рту сохнет, как в жаркий день, и думает он больше всего о воспитательнице, оставшейся в этой глуши с осиротевшими детьми. Бледная, очень красивая, стоит она на берегу и
«Черт возьми! — выругался Михаил про себя. — Неужели влюбился? Нашел время!»
Вот и старая, наклонившаяся к воде ольшина с зеленой бородой мха под нижней веткой. По знаку Михаила лодка круто завернула вправо и, прошуршав по чахлому камышу, уткнулась в торфянистый берег.
Михаил выскочил на берег и тут же услышал над самым ухом:
— Стой! Кто идет? Пароль!
И хотя голос был явно детский, Михаил невольно схватился за пистолет. Но тут же узнал Адамчика, стоявшего в дупле старой огромной вербы. Мальчишка весело улыбался.
Лагеря Михаил не узнал. Слева, по ходу от реки, было повалено еще несколько огромных берез и елей, создававших довольно надежный барьер, А справа одна за другой бойко выглядывали из земли оконцами три землянки, сделанные по всем правилам строительства таких жилищ. Крыша каждой землянки была обложена дерном и сливалась с землей, покрытой травой. То, что это землянки, выдавали только оконца, поставленные прямо над землей, да двери, тоже до половины скрытые под землей. Даже дымоходы были замаскированы сверху корявыми березовыми ветвями.
— Да когда ж это вы успели построить? — удивленно спросил Михаил.
— Одну еще до прихода ваших. А две уже вместе, — гордо, словно был главным в этом деле, ответил Адамчик. — Дерн носили мы сами, ребята.
— А окна, двери откуда?
— Когда лили сильные дожди, товарищ комиссар плавал куда-то на лодке и привез. Даже кирпичей достал для печки. Наверно, из заброшенного дома.
«Да-а. Батальонный комиссар превратился в начальника хозяйственной части этого детдома», — подумал Михаил и вдруг остановился в растерянности.
Из ближней землянки выскочила Эля в сопровождении троих ребятишек.
Мальчишки ухватились за Михаила, как за родного. А Эля остановилась на почтительном расстоянии и, вытирая пальцем слезы, смотрела на него с нескрываемым восторгом. На несмелое приветствие Михаила она одними губами прошептала:
— Хорошо. Ой, как хорошо, что вернулись…
Не находя, что ответить, Михаил виновато оглянулся и тихо промолвил:
— У нас тяжелораненый там, в лодке.
Эля тут же побежала к речке.
А из землянки уже выходили знакомые и незнакомые партизаны.
Наступили холода. Лужицы по утрам покрывались прозрачным хрусталем. И Стародуб стал опасаться, что затепло не успеют забрать знамя, а когда земля промерзнет, да еще и снегом покроется, искать будет труднее.
И вот в одно холодное утро, когда дыхание приближающейся зимы стало особенно явственным, он сказал Михаилу, что надо готовиться к походу.