Искры под пеплом
Шрифт:
— Где он теперь? Что с ним? — бледнея и теряя силы, спросил раненый.
— Да вы не бойтесь! Он уже снова на воле. Его сперва поймали. Посадили. А потом он убежал.
— Когда он убежал? Когда?
— О побеге я только сегодня узнал. Староста развесил приказ полиции искать Мишку Черного. А тому, кто найдет, десять тысяч марок обещают, дом и корову! Да только у нас таких нет, как тот предатель. Ручаюсь, во всем селе ни одного.
Раненый долго молчал, учащенно дыша. Потом тихо сказал, что все-таки ему хотелось бы как можно скорее поговорить с отцом
Мишка Черный, наверное, это и есть его друг. Он теперь придет на поляну к березе и не найдет его.
На лбу раненого вдруг выступил пот, глаза закрылись, голова бессильно повернулась набок и он потерял сознание.
Миша испугался, что командир так и умрет, и побежал за фельшерицей.
…Шли дни, Стародуб понемногу поправлялся. А когда смог ходить, встретился с укрывавшейся в лесу группой красноармейцев и местных коммунистов. Через месяц они организовали партизанский отряд и вот пустили первый поезд под откос…
Между прочим, Стародуб сказал и о том, что видел ребячью могилу с флажком.
— Сначала удивился, что там была приписана моя фамилия. А потом догадался, что это приходил ты, что тебя ввели в заблуждение, — говорил Стародуб. — Я стер свою фамилию и написал тебе несколько слов. Назначил день, когда приду опять к этой могиле на случай возможной встречи с тобой. Но ты не пришел ни в первый, ни в другие дни.
— Сергей Петрович! — встрепенулся Михаил, встал и нервно походил вдоль носилок. — Скажите, кроме шести известных нам органов чувств, у человека есть еще какой-то скрытый, пока что неизвестный?
— Это ты к чему?
И Михаил рассказал, как ему до смертельной тоски хотелось сходить на могилу Стародуба перед уходом отряда в другой район.
В эту ночь немцы стреляли трассирующими пулями. Над островом почти беспрерывно тянулись «красные осы». И партизаны шутили: «Немцы думают, что на острове нет спичек, вот и присвечивают». В лесу партизаны насчитали до десятка костров. Но сразу поняли, что почти все это ложные костры. Немцев возле них нет. Видно, они сидели в засаде, надеясь выманить островитян. А партизаны и не думали уходить с острова прежним путем. Все взоры их были направлены на восток, где простиралось неведомое тряское болото, за которым хотя и далеко, но была свобода.
На восток…
«Лыжники» вернулись с болота грязные с ног до головы и безнадежно усталые. «Лыжи» не оправдали надежд. Это не такое болото. Метров через десять лыжи так облипали черной вязкой грязью, что начинали выгибаться, и двигаться вперед становилось невозможно.
Вася называл эту часть болота ржавой. На нем ничего не растет и даже лягушки не водятся. Было бы оно, как первое, по которому прошли, заросшее ряской, то еще можно бы пробраться, а в ржавом никакой травы, никаких переплетений, сплошное смрадное месиво.
Немцы, видно, узнали об этом от местных жителей и потому спокойно расположились в лесу, поджидая, пока партизаны сами начнут возвращаться с острова.
Восхода
Михаил сидел возле раненого Стародуба. Они тихо, не спеша обсуждали все известные им способы передвижения по болоту.
Бойцы, окопавшиеся за ночь на передовой линии обороны и замаскировавшиеся, всматривались в таинственно примолкшую утром опушку леса, где крепко засели враги.
И только Ефим занимался простым обычным делом — кормил отряд. Он варил похлебку из хлебных крошек. В его распоряжении было всего лишь три солдатских котелка на двенадцать человек. И он кормил отряд в два приема. Бойцов, которые занимали переднюю линию обороны, он покормил еще затемно, чтоб не демаскировать их. А теперь готовился раздавать завтрак остальным. Очаг его, устроенный недалеко от штаба (так называли место, где лежал раненый Стародуб), был устроен в глубокой ямке, вырытой по совету Михаила. Даже ночью немцы не могли увидеть огня из такой «печки». А днем, чтоб не привлечь внимания к дыму, решили только слегка поддерживать очаг самым сухим хворостом, которого здесь была уйма.
Наконец взошло солнце, затопив и безоблачное небо, и густой лозняк, и окрестные болота мягким и, наверное, последним в эту осень теплом и светом. В лозняке чирикали птицы, мирно, спокойно летали пчелы. У них не было войны, они знай себе трудились…
Позавтракавшие Ефим и земляки-вологодцы сидели возле «штаба» и молча слушали беседу двух командиров, которые время от времени обращались за советом и к ним.
Все говорили тихо, с расстановкой: прислушивались к тому, что делалось там, на опушке леса, боялись упустить первый момент наступления.
— Русские, сдавайтесь! — вдруг зычно и отчетливо, словно гром с ясного неба, обрушился на остров приказ.
— Вон с чего они начали! — со стоном тихо проговорил Стародуб и кивнул Михаилу, мол, иди к бойцам.
— Ну, я побежал, товарищ командир, — все же по-старому обратившись к полковнику, сказал Михаил и направился к «передовой».
— Товарищ командир, разрешите с вами! — попросился Ефим, видимо, и за вологодцев, потому что все они уже стояли навытяжку.
— Оставайтесь здесь, в резерве, — ответил Михаил и скрылся в лозняке.
На краю опушки, почти в том месте, где вчера лежала первая жердь кладки, тускло блестел какой-то предмет, выброшенный немцами, видимо, еще ночью. Михаил внимательно присматривался к этому предмету из своего окопчика, отрытого за высоким корневищем ольхового куста.
— Русские! — опять донеслось с вражеской стороны.
И Михаил тут же понял, что за предмет блестит на опушке, — громкоговоритель.
— Мы не хотим вашей смерти, — чисто по-русски выкрикивал какой-то наймит. — Вы мужественные люди, а немецкое командование умеет ценить отважных солдат. Переходите к нам. Вы получите работу. А снайпер, который попал в глаз бегущей собаке, будет у нас наравне с героем рейха.