Искатель, 2008 № 10

Чекалов Денис Александрович

— Увы, сын мой, — сокрушенно покачал головой Нектарий, — вижу, что в твоей беде я помочь бессилен... — И вдруг почти взвизгнул, истерически повысив голос: — Тебе нужна врачебная помощь! Как и твоему покойному знакомцу — сумасшедшему криптозоологу. Натурально!

— Во-от, — удовлетворенно кивнул Костромиров. — теперь я начинаю узнавать прежнего Ивана Федоровича Шигина — бывшего ответственного чиновника и предводителя скопческой общины Москвы.

— Как... — задохнулся отшельник, медленно поднимаясь с кресла, — как ты догадался на этот раз?!

— Все просто, — пожал ученый плечами, — и очевидно. Когда я понял, что вы прежде всех знали о подземном святилище, то стал, соответственно, думать, размышлять — чем оно, святилище, могло вас так

заинтересовать. И вообще, кому этот храм мог быть интересен, помимо, естественно, ученых-исследователей? По-видимому, интерес возник на почве связанной с храмом легенды об Уносящих сердца. А в чем ее суть? Бессмертие, вечная жизнь, регенеративные способности Уносящих... И тут мне на ум пришел человек, который попался бы на подобную наживку. Беда была в том, что он погиб три года тому назад, на моих глазах. Но действительно ли он погиб? Сам я в этом тогда, в офисе Федеральной антисектантской службы, не убедился. А последовавшее за тем сообщение в прессе вполне могло быть и фальшивкой. Однако если Шигину и удалось выжить после истории с Золотым Лингамом, ему пришлось бы срочно и бесследно исчезнуть. Точнее, исчезнуть должен был известный государственный и общественный деятель Шигин Иван Федорович. Что ж, и деньги и связи у вас для этого имелись. А потом, сопоставив обстоятельства вашей тогдашней «гибели» — вам ведь отсекли кисти рук и перерезали горло, — так вот, сопоставив эти обстоятельства с внешним видом преподобного старца Нектария: длинные, скрывающие ладони, рукава рясы, хриплый (и оттого неузнаваемый) голос, могущий быть следствием той нанесенной ассассином травмы, повредившей голосовые связки, и, наконец, тот факт, что вы предпочитаете не показывать свое лицо, — я пришел к очевидному выводу... Жаль только, что слишком поздно! Догадайся я раньше, вполне мог бы предотвратить гибель двух человек. Но сначала тигр, потом выстрел Ушинского, а теперь еще невесть откуда взявшийся неандерталец — все это совершенно сбило меня с толку... Одного никак не пойму: я еще в прошлый раз говорил — вы, Иван Федорович, личность совершенно незаурядная; природа щедро оделила вас талантами, вы — очевидный лидер; более того — обладаете совершенно уникальным даром подчинять себе других людей, их воли — своей... Ваши новые «подданные» — Марья с Дарьей — тому очередное доказательство... И при всем том — такое дремучее невежество! Такая слепая вера в древние сказки и «чудесные» свойства всяких артефактов! Как это все в вас уживается? И почему вас постоянно тянет обернуться каким-нибудь... монструозусом? В прошлый раз — Отец Оскопитель, а теперь кто? Уносящий сердца?

— Глупец! — яростно прохрипел лжеотшельник, сбрасывая с головы капюшон и являя взорам изможденное, заросшее бородой, но вполне узнаваемое лицо Шигина. — Ты сам жалкий глупец! И он еще смеет называть себя ученым-востоковедом?! Это я — я, Иван Федорович Шигин, а не ты — профессор и членкор, расшифровал и перевел сакральные надписи в храме Уносящих, — задыхаясь, воскликнул он булькающим, напоминающим сипение забитой канализации, голосом и потряс пачкой исписанных листов. — Я, а не ты, разгадал тайну посмертной жизни! Да, да! Орочская легенда не лгала — там все правда, до последнего слова. И теперь мне осталось получить только два — всего два сердца, чтобы достичь подлинного Посмертия!

Тут Иван Федорович на мгновение замолчал, прижимая рукав к рассеченному длинным шрамом горлу и прожигая Горислава огненным взором черных глаз. А отдышавшись, продолжил уже гораздо спокойнее:

— Еще два сердца... И я уже знаю, чьи они будут... — Шигин снова умолк, внимательно, как-то даже оценивающе оглядывая ученого, а потом, недобро усмехнувшись, начал: — Между прочим, вот ты меня тут чуть ли не мракобесом узколобым выставил, а сам-то — дурак дураком, натурально! Впрочем, сунув голову в пасть льва, по волосам, так сказать, не плачут — сам виноват. И неужто ты всерьез думал, что я позволю какому-то... профессоришке спутать мои планы? Эх ты, простота!.. Марья! Дарья! Ко мне, живо! У меня

для вас — пожива!

Шигин резко вскинул над головой обе руки, и рукава рясы сползли вниз, обнажая кисти, точнее — протезы.

Но это не были обычные ручные протезы: к каждой культе — и к левой и к правой — у него крепилась... тигриная лапа! Лапы выглядели очень натурально, только когти, пожалуй, длиннее настоящих, тигриных, да к тому же — стальные и, по всему, острые, как бритвы.

— Господи Иисусе! — поразился Костромиров. — Вы посмотрите, Шигин, в кого вы превратились! Просто Кощей Бессмертный! Вами только детей пугать — Шига-Шишига какой-то...

Отвлеченные этим зрелищем, друзья не сразу расслышали подозрительное шуршание у себя за спинами. А когда услышали и обернулись, то обнаружили, что со стороны двери, перекрывая отход, к ним мелкими шажками подкрадывается бабка Марья с вилами наперевес. Снабженные тремя заточенными до блеска зубьями, вилы были насажены на короткий черенок.

В это же время занавеска, отделявшая горницу от прочих помещений, отлетела в сторону, и внутрь широко шагнула бабка Дарья — в кожаном переднике и с треугольным, хичкоковским тесаком в руке; передник и лицо Дарьи были запачканы чем-то темным, при этом она не переставала флегматична жевать. Поняв, что обнаружена, старуха набрала в грудь воздуху и с силой плюнула прямо Гориславу под ноги. Опустив глаза, тот с отвращением разглядел, что это откушенный человеческий палец!

— Чур, мне ляжки, — заявила Дарья, освободив рот.

— Ну уж нет, ляжечки мои! — возразила Марья, облизываясь. — Твои в прошлый раз были.

— Не ссорьтесь, сестры, — произнес Иван Федорович увещевательным тоном, — тут вам обеим, натурально, хватит, все ваше. Только сердечки не вздумайте трогать. Потому что — кесарю, так сказать, кесарево, а слесарю слесарево... Ну... с Богом!

Бабка Марья наклонила корпус вперед и, ускоряя мелкие, семенящие шажки, ринулась на Пасюка. Тот взвизгнул, но не растерялся и спрятался Костромирову за спину. Однако с другой стороны к нему уже долговязо шагала Дарья, занося над головой жуткий тесак. Пасюк снова не растерялся и нырнул под стол.

— Хо, хо, хо! — проскрежетал Шигин, царапая стол когтями.

Горислав еще не успел решить, как ему защищаться от атаки сумасшедших старух, а тут вдруг единственное в горнице окно со звоном разлетелось, и внутрь просунулись оба ствола охотничьего ружья; с разрывом в секунду грянули подряд два выстрела; первый — разнес голову бабке Марье, второй заряд картечи угодил в грудь Дарье, но по пути задел керосиновую лампу, которая, разлетевшись, залила горящим керосином раскрытую книгу, бумаги, часть стены и рясу Ивана Федоровича. Мигом превратившись в подобие пылающего факела, Шигин с тигриным ревом запрыгнул на стол и бросился на Костромирова. Тот едва успел отскочить в сторону, а Иван Федорович, промахнувшись, грянулся об пол и принялся кататься в безуспешных попытках сбить пламя.

Огонь тем временем, пробежав по столу, перекинулся на занавески и уже лизал сухие, как порох, потолочные балки, быстро распространяясь по всей избе.

Долго не раздумывая, Горислав схватил Пасюка за плечо и выбежал вместе с ним из горящего дома.

За дверями их встретил Антон Егорович, а со стороны леса поспешали уже Хватко с Антониной.

— Там, в избе... отшельник... — кашляя от дыма, выдохнул Костромиров. — Надо помочь...

— Знаю, знаю, — пробормотал охотник, захлопывая дверь и надежно подпирая ее бревнышком, — поможем, не сомневайся.

Оказалось, почуяв неладное, старик тоже пошел следом за Гориславом. Но в избу решил не заходить, а встал подле окошка, где и услышал весь их «приятный» разговор...

Четверо людей стояли и молча смотрели, как жаркое пламя с плотоядным урчанием пожирает седые от времени лиственничные бревна; вот оно уже вырвалось из-под крыши, выбросив в звездное небо сноп веселых, сверкающих искр...

— Хорошо горит, поганский царь, — первым нарушил молчание Егорыч, задумчиво оглаживая сивую бороду.