Искатель, 2005 №5

Калмыков Виталий Сергеевич

Гарик быстро наломал сухостоя и выломал две рогатины. Пэр вылил в старое ведро воду, что всегда возил с собой в пластмассовой бутылке. Высыпал картошку. Потом вытряхнул из канистры последние капли бензина, чиркнул зажигалкой. Пламя весело заиграло, пожирая сухие дрова.

Вода закипала долго, приходилось ждать. Гарик снова пошел за дровами. Старший, полулежа, задумчиво глядел, как неровные языки пламени мгновенно уничтожали то, что годами росло, зеленело, старилось и сохло под солнцем, а теперь, благодаря человеку, превращалось в пыль. Вскоре он задремал.

Гарик разбудил товарища, когда все было готово. Допив остатки браги, оба с жадностью принялись за еду. Пэр почти не отставал от друга — сон пробудил в нем волчий аппетит. Но что-то было ненормальное в том, как он ел: руки машинально чистили картошку, кидали ее в рот, потом следом кидали

туда хлеб и сало. Иногда руки ошибались, и все это падало на газету. Взгляд его застыл на ближайшей ели. Гарик не сразу обратил внимание на странное поведение Пэра.

— О чем задумался? Или еще не проснулся?

Пэр как-то странно посмотрел на приятеля, потом слегка провел рукой по воздуху и сказал:

— Не мешай, погоди. Сейчас туман пройдет, все тебе расскажу. Я каждое слово его запомнил, даже запах.

— Чей запах?

— Да этого… как его… Анатаса. Он сейчас сюда приходил.

Теперь уже Гарик удивленно посмотрел на друга.

— Понимаешь, — продолжал Пэр быстро, словно опасаясь, что его попробуют перебить, — я лежал у костра, на пламя смотрел, подремывать начал. Сквозь дремоту мне мечтается: вот приедем домой, возьму бутылочку хорошего коньяка, конфет дорогих — и к Ленке. Она стол соберет, музыку включит. В общем, все как положено. Ленка для меня — всё. Сам знаешь. Так я никогда и никого не любил. Понимаешь, красивая, милая, хозяйка отменная, и какая-то надежность в ней ощущается. Короче говоря, это — мой тыл. Я ее люблю, охраняю. Да, пожалуй, без нее теперь и жить не смогу.

— Знаю, Пэр, ты ведь про нее мне много рассказывал.

— Вот. Вдруг слышу — я еще не спал, — кто-то рядом со мной стоит и смеется. А на меня лень такая навалилась, даже глаза открывать не хочется. Неизвестный посмеялся, а потом очень знакомым голосом говорит: «Домой торопишься? Ну-ну. Борис ваш тоже торопился. Уже и барыш подсчитывал. Век его поганенькой душонке маяться. Даже крест поставить будет некуда». И опять хохот, только уже не веселый, а такой, что мороз пробирает.

Я хотел спросить что-то, хотя бы глаза открыть, увидеть говорящего — и не могу. Сначала не хотел, а теперь не могу. Он закончил смеяться, подошел ко мне, наклонился. До сих пор его запах чувствую, запах перца горького. Говорит: «Это я его забрал от вас. Я так захотел — и он утонул. Не за ноги я его, конечно, втянул в трясину. Сам, дурак, к тому же еще и окривевший от самогона, полез за кепкой. Небольшое внушение, простенький трюк с кочкой — и нет вашего Бори на белом свете. Одним Аспирантом сделалось меньше». Опять жуткий смех. Не догадываешься, кто это был? Анатас. — Пэр прервал свой рассказ.

Вместо ответа Гарик подскочил, приложил свою ладонь к его лбу и тут же затрещал как пулемет:

— У тебя, наверное, температура, точно, газа болотного надышался да ноги промочил. Лоб весь горит. Я думаю, что за бред ты несешь, неужели крыша поехала? Машину-то сможешь вести?

Пэр с силой оттолкнул своего товарища. Тот едва устоял на ногах. Пэр и сам ощущал жар в теле, чувствовал, как глаза его лихорадочно блестят. Не давая Гарику опомниться после толчка, он схватил его за плечи и силой усадил на траву.

— Сиди и молчи, дурень, Со мной все в порядке. Тебе бы такое привиделось, не так бы лоб запылал. Слушай дальше. Чувствую, как он обошел вокруг меня, и вернулся на прежнее место. Мне страшно сделалось. Думаю, со спины хочет напасть. Хотя, впрочем, какая разница, все равно как полено лежу. Вдруг он мне почти что на ухо как заорет: «А ведь ты не веришь! Ни ты, ни твой приятель! Вы ведь из породы неверующих. Ни в Бога, ни в дьявола не верите. И боитесь одну милицию. Ха-ха-ха! Ничего, все впереди у вас. Ты еще увидишь, что-нибудь с твоим дружком приключится. А потом, может, с тобой еще раз встретимся. Раз мы уже виделись. На моем ведь бензинчике к болотцу этому приехали. Теперь вот второй раз. Ну, а Бог, как известно, троицу любит. Вот так-то. А теперь мне пора. До свиданьица». Чувствую, уходит. Вдруг остановился: «Да, забыл вас поблагодарить за то, что привет мой Вольфу передали. Премного благодарен, премного». И смех опять. Теперь такой тонкий, противный, словно козлиное блеяние. Потом — будто туманом все окутало. А проснулся — как выжатый лимон.

Кончив говорить, Пэр обессиленно сел и закурил. Гарик молча смотрел на него. Так они сидели довольно долго. Наконец Гарик поднялся, зачем-то огляделся по сторонам и засмеялся. Смех получился не звонкий, как всегда, а какой-то надтреснутый, словно несся из порванного

динамика.

Отсмеявшись, он подошел к Старшему и положил руку на плечо.

— Сон тебе нехороший приснился, дрянной. У меня от такого сна мотор бы, наверное, встал. А все, я тебе уже говорил, нервы. Еще бы, сутки такие сумасшедшие. И Борис прямо на твоих глазах… Но ты держись. Ты ведь почти железный. Тобой можно рельсы к шпалам крепить. Ничего. Домой приедем — напьемся, все пройдет. Я помню, когда маленьким был — лет восемь-девять, — с вечера фильм «Всадник без головы» посмотрел. Вот где ночи ужасов начались. Все казалось, что его руки тянутся ко мне, чтобы посадить на коня и увезти в степь. Я убегаю от него, уворачиваюсь, как могу, а он все ближе и ближе. Один раз все же поймал меня своими холодными руками и повез по степи. Вдруг вижу, а я уже не на коне, а на земле. Передо мной глубокая могила, дна не видно. Он меня туда толкнуть хочет, а оттуда голос такой жуткий, нечеловеческий, как сейчас помню, кричит: «Погоди ты такого малого сюда, рано ему еще, пусть подрастет». И тут все исчезло. Больше я никогда снов не видел. — Гарик на мгновение замолчал. — Нет, видел, в армии, но там другое. Мамка, бывает, приснится, подружка. А теперь мне ни черта не снится, и, как говорится, слава богу. Вообще, я в сны мало верю. Хорошо помню, как нам в школе на анатомии про сны рассказывали. Объяснение им простое: что человека беспокоит больше всего в последние дни, то ему и присниться может. Мозг-то и во сне продолжает работать. Или, например, болен человек, перенапрягся. Тогда ему всякая дребедень в голову лезет. А то, может, от газа болотного. Я вон сам на болоте глюк словил. Ерунда, водка все как рукой снимет. Поехали.

Пэр не спеша поднялся, постоял. Бросив долгий грустный взгляд на своего товарища, он слегка повел головой:

— Ехать так ехать.

На развилке лишь слегка притормозили. Дорога была все такой же отвратительной. Болото то терялось на время за перелеском, то снова проглядывало. Гарик включил «Маячок». Здесь, в лесу, прием был великолепный. Аркаша Укупник распевал когда-то популярный шлягер про Петруху, которому товарищ Сухов пытался объяснить, что Восток — дело тонкое. Водитель раздраженно повернул ручку радиоприемника в обратную сторону.

— Не к месту, — довольно грубо сказал он.

Прошло всего несколько минут, и неожиданно, как бы невзначай, Пэр каким-то не своим голосом спросил:

— Слушай, а может, бросим все эти церковные штучки, ну, просто бросим, как говорится, коту под хвост?

— Как это «коту под хвост»? Ты чего, совсем спятил? — Взгляд Гарика говорил, что эта версия не такая уж неправдоподобная. — Может, их еще назад отвезти? А то лучше сразу к прокурору доставить? Тогда вообще по паре лет всего кинут. А Палыч что? Нет, ты явно не подумав ляпнул. Или точно заболел. Или на болоте отравился. Если не так, то сам здраво рассуди.

Пэр только кхекнул и сильнее нажал на газ. И тут же словил камень колесом. Машину дернуло так, что звякнуло содержимое мешков.

— Да, ты, конечно, Гарик, прав. Что-то со мной сегодня творится непонятное. Вроде — я, а вроде — и не я. Чувствую сам, что временами выхожу из-под контроля. Будто чужая воля навязывается. А иной раз кажется, что не одна, а две, противоположные. И раскачивают они меня из стороны в сторону. И от этого все время муторно-муторно и так, что толком не объяснить. То тоска заедает, то обида непонятная, временами жалость подлая за горло хватает, а то вдруг злоба берет. А все с этой церкви началось. Я еще дома чувствовал, не на то дело идем. И ехать не рвался. Ну, Палыч, конечно, поднажал. Говорит: «Если все в норме будет, «бабки» хорошие дам, не обижу, опыт у тебя, мол, есть». А что за опыт у меня? Музей бомбил, было дело. Частников богатых. Еще дела были. А в храм-то я по жизни второй раз зашел. Нет, третий. Первый раз — крестили младенцем. Второй — как-то по юности Пасху посмотреть заходил. Под «этим» делом, разумеется. Ну, а третий — как грабитель, пособник в убийстве. Я, конечно, в Бога не верю. Может, не так воспитан. Может, просто не задумывался над этим. Да и образование иного профиля получил. Но скажу одно: не нами это создано. Предки наши хоть и без телевизоров жили, а, думаю, не дурнее нас были. Порядочнее — это уж точно. Короче, говорю, нехорошее дело мы сделали, можно сказать — подлое. Про бабку я вообще говорить не хочу. Срамота жуткая вышла. Хоть вроде и не мы ее, а без нашего приезда жила бы еще спокойненько. Да Богу своему молилась. Может, за то и Бориске аукнулось на болоте. Эх, что-то тяжко на душе.