Инвиктум
Шрифт:
поднимается вверх с ошеломительной скоростью. Она душит меня, захватывает горло,
внутренности горят. Ярость возвращается, стоит лишь упомянуть о том, что я потеряла.
– Не я убила его, - цежу я, - А ты. Ты отняла его у меня.
– Разве? Кажется, твои руки забрали жизнь Джедидайи. Или это были губы?
В кулаках сосредотачивается сила. Я бы вырвала ей глотку, но это будет слишком
просто. Она бьет по больному. Хорошо.
Я ударю сильнее.
–
хотя внутри бушует ураган, - Он был единственным человеком, который любил меня такой, какая я есть.
– Потому что являлся таким же убийцей, как и ты, милая, - щебечет мать. Ее руки
скрещиваются на груди, а купол становится плотнее. Я улыбаюсь и чувствую, что эта улыбка
совсем не напоминает таковую.
– Очень мило, мама. Ты играешь с моими эмоциями так умело, что мне хочется
поаплодировать тебе. – Я начинаю громко хлопать в ладоши, а затем смеяться. Мое горло
сжимается, но я продолжаю это делать до тех пор, пока лицо ледяной женщины не меняется.
Она больше не ехидничает, не смеется мне в лицо, не унижает меня. Она испугана. Что ее
напугало? Не знаю. Возможно, то был блеск в моих глазах. – В своем послании я пообещала
тебе, что уничтожу Акрополь. Ты смотрела в окно, мама? Руины – вот что осталось от твоего
королевства лжи. Кровь заполнила улицы города, мадам президент. Люди, которые были
преданы тебе, мертвы. Ты осталась одна.
– Как и ты.
– Верно.
Я дотрагиваюсь до купола, и моя рука наэлектризовывается. Она дрожит, трясется, но я
не отдергиваю ее. Ледяная женщина смотрит на это действо с невероятным спокойствием.
Лишь ее глаза выдают ее страх. Купол истончается секунда за секундой.
– Браво, Ремелин, - шепчет она, глядя мне в глаза, - Твое показательное выступление
блистательно. Но ты ничего не сможешь сделать, чтобы сломить меня. А я…я тебя сломила, не так ли? Смерть мистера Янга поломала тебя, дорогая.
Киваю.
– Да, так и было. Это меня сломало, мама. Но знаешь, что? – мои глаза становятся ярко-
красными, - Теперь мне нечего терять.
Она молчит, а моя рука постепенно уничтожает то последнее, тонкое покрывало,
которое защищает ее. Мать отстраняется, отходит все дальше, когда ее купол рушится. Мои
глаза смотрят в ее. Эти секунды длятся долго, целую вечность. Я пытаюсь вспомнить
моменты, когда Элия Стоук была моей матерью, но не нахожу таковых в своей памяти. Я
40
8
Megan Watergrove 2015 INVICTUM
помню лишь боль, которую она причиняла мне день за днем. Я помню эксперименты, помню
опыты,
она сказала, что исправит меня. Может быть, в том и была ее материнская забота.
Она хотела меня починить.
– Я не была сломана, мама, - говорю я, сглатывая ком, вставший у горла. Она пятится
назад, к двери бункера. Глядит на меня так, словно я огромное чудище, готовое вот-вот
наброситься на нее. Но я не стану этого делать. – Я никогда не была тем монстром, которого
ты видела во мне. Я никогда не хотела тебе зла, никогда не желала смерти кому бы то ни
было. Я была хорошим человеком. Ты сделала меня чудовищем.
Я замираю в двух шагах от нее. Элия кривит губы, покачивает головой.
– Моим единственным желанием была семья, - шепчу я, - Я хотела иметь семью,
которая любила бы меня несмотря ни на что. Такой, какая я есть. Ты отняла у меня семью. Ты
отняла у меня любовь. Ты отняла все, что я имела, мама.
Мать молчит, не говорит ни слова, не издает ни звука. В ее голубых стальных глазах –
ничего. Только недоумение – почему я до сих пор не прикончила ее?
Я посылаю мысль. Не ей, другому человеку. И он приближается. Смотрю на мать и
улыбаюсь такой теплой улыбкой, на какую только способна. Она не понимает такой смены
настроения, а я ликую. Наслаждаюсь.
– Я все-таки нашла в твоем ледяном сердце то, что ты любишь больше всего, мама, -
произношу я. Элия Стоук, холодная и бесчувственная женщина без сердца, замирает, когда в
комнату входят двое. Ее лицо вытягивается, а глаза прикрываются от осознания того, что все
кончено.
(С)
Несколькими минутами ранее
Мои ступни впиваются в землю с дикой остервенелостью. Я шагаю вперед, огибая
остатки зданий, которые разрушила Ремелин, решительно и быстро. Вижу, как умирают
люди, жившие в Акрополе многие годы; вижу чиновников, захлебывающихся в собственной
крови; вижу солдат, горами лежащих на руинах города. Понимаю, что это конец. Самый
настоящий. Сегодня – все или ничего – я должен покончить со своим прошлым.
«Он не твой…»– кто? Отец? Мама не успела закончить свою мысль. Она всегда
пыталась огородить меня от него. Значило ли это хоть что-нибудь? Значило ли это, что
Джонатан Нойр не являлся моим настоящим отцом? Эта мысль крутится в моей голове, как
заезженная пластинка.
На самом деле, мамины слова могли значить все, что угодно. Я додумал все сам, создал