Инвалиды
Шрифт:
– - Что же ты смеешься? Уж не так же в самом деле смешно это?.. Ведь не будешь и сам ты отрицать, что господин капитал сделал за последние десять-пятнадцать лет значительные завоевания, а что в "китах" образовались бреши?
– - Я полагаю, что Воронцов достаточно верно оценивает эти успехи и бреши...
– - У-у!.. братец мой... Старо, старо!.. Для тебя только Воронцов остался в этом отношении авторитетом... Надо только тебе сказать, что и сам авторитет уже сделал с тех пор кое-какие уступки... Теперь доказывают...
– - Ничего не докажут!..
– - с сердцем оборвал Крюков.
Он
– - Да, Дмитрий Павлович, устарели-с!.. Пора на покой...
– - острил доктор.
– - А ты удивительно молод... Быть может, вследствие этого ты и хватаешься за модные теории?..
– - отпарировал Крюков.
– - Что там мода и теории!.. Всякая теория бывает сперва модною... Это ничего не доказывает... И мы с тобой когда-то примкнули к модным теориям. Но теперь нам время сознаться, что мы были беспочвенны... Горсть смельчаков, одушевленных самыми лучшими намерениями и не считающихся с условиями места и времени... Вот почему мы так же быстро исчезли, как и появились...
– - Вовсе не исчезли... Это вздор!..
– - перебил Крюков.
– - А где? Что-то не слышно... Ты? Так ты просто археологическая редкость!..
– - А в литературе?..
– - Да таких, как ты, даже в книжках и журналах не осталось... Подобные "консервы" могли сохраниться только там, откуда ты вернулся и где продолжал с чувством глубочайшего почтения и беспредельной преданности -- как пишут в письмах -- хранить свои мечты и планы... Колесо жизни, брат, продолжало свое круговращение, а ты сидел себе во втулке этого колеса, в неподвижной дыре и был убежден, что кругом все по-прежнему стоит неподвижно...
Варвара Петровна не вмешивалась уже в разговор друзей. Она разливала чай, делала хозяйственные распоряжения появлявшейся горничной и лишь мило улыбалась.
Казалось, что "все это" ее не касается и нисколько не трогает...
– - Скажи, пожалуйста, что ты здесь делаешь? Чем занимаешься и чем живешь?
– - Корректирую вашу газету по ночам... В общем живу, как вьючный скот... Днем сплю, ночью работаю... Ем... Пью чай...
– - Ах, я вам и забыла налить... простите!
– - воскликнула Варвара Петровна и протянула руку за стаканом.
– - Я еще не допил, -- глухо произнес Крюков.
Крюков сделался вдруг каким-то грустным, убитым... Склонившись над столом, он смотрел в стакан и молчал...
IX.
Было часов одиннадцать ночи, когда Крюков вспомнил, что на его обязанности лежит исправление чужих "ошибок".
На дворе стояла непогода. Сердитая вьюга крутила снегом в воздухе и засыпала белой пылью стекла окон. Ветер жалобно плакал где-то и стучал железной крышей и водосточными трубами. Жутко было на улице, и так не хотелось оставлять теплых, светлых комнат.
Крюков живо представлял себе, как злой вихрь будет трепать полы его легкого пальтишко, срывать со злобою шляпу, сыпать холодной и колючей крупой
Идти далеко. Ни зги не видно. Пусто. Фонари едва маячат тусклыми пятнами в белом море бурана... Холодно!.. От одного уже представления об этом путешествии по спине Крюкова пробегала дрожь.
– - Надо идти, -- в раздумье говорил он, но не шел, а стоял у окна и смотрел на залепленные снегом стекла наружных рам, на синеватые огоньки и серебристые искорки, игравшие в снеговых кристаллах от комнатного света... Смотрел и не двигался с места.
Доктор сидел в венской качалке, с сигарою в зубах, и слегка покачивался, лениво работая правой, далеко отставленной ногою... Около красивой головы доктора носились клубы табачного дыма, то синие, то бледно-желтые, и расползаясь, улетали под высокий потолок.
Варвара Петровна сидела за роялью и играла Бетховенскую сонату.
Изредка Крюков оглядывался и смотрел на нее сзади; смотрел на ее руки, полные и белые, выхоленные, красиво опускавшиеся и еще красивее поднимавшиеся над клавиатурою; смотрел на прозрачные и легкие рукава ее пеньюара, которые, как крылья, трепетали и колыхались в воздухе; на ее голову, красиво склоненную на бочок, с массивным узлом русых волос с золотистым оттенком; на красивый, словно выточенный из мрамора рукою художника изгиб шеи...
И Крюков старался уверить себя в том, что это та самая Варя Игнатович, которая когда-то была фельдшерицей-курсисткой и беззаветно отдавалась на студенческих "вечеринках с рефератами" вальсам, кадрилям и полькам...
Бедовая была девушка! Однажды, между двумя фигурами кадрили на такой вечеринке, споря с своим кавалером по поводу прочитанного реферата, Игнатович сорвалась неожиданно со стула и громко заявила:
– - С такими буржуями я не танцую!
Сказала и решительным шагом прошла через весь зал в "мертвецкую".
Здесь был шум, споры, пение. В одной из групп спорящих был и Крюков...
– - Крюков! Идемте в зал! Мне нужен кавалер, чтобы докончить кадриль...
– - Я не танцую, не обучен, -- ответил Крюков.
Но Игнатович настояла на своем, вывела Крюкова под руку в зал и заставила его таки выводить спутанные, кривые и ломанные линии ногами, к общему удовольствию хохотавшего молодого общества.
– - Браво, Крюков!
– - гремели вокруг веселые голоса зрителей-студентов.
А Крюков "старался"...
Потом они встретились в одном "кружке саморазвития", вместе читали, спорили, разрешали мировые вопросы и, прокаталажившись до петухов, провожали домой друг друга... Крюков полюбил эту живую, умную и веселую девушку... Она, кажется, тоже симпатизировала ему... Но -- и только...
То было время, когда стыдно было говорить о любви и разводить "любовную канитель". Надо было "дело делать"...
Втайне Крюков мечтал о женитьбе на Варе и лелеял в душе эту дивную мечту, но она, эта мечта, хранилась глубоко в тайниках души, держалась крепко под замком и никогда не вырывалась на волю... Потом эта мечта улетела вместе с Крюковым далеко-далеко и здесь тихо замерла, растаяла, как тает вот этот дым от докторской сигары, и исчезла пред лицом суровой действительности и прозы жизни.