Инвалиды
Шрифт:
Сам редактор писательством не занимался. Он только смотрел "в оба", чтобы писательство, всегда находилось в должных границах, т.е. чтобы оно не посягало на доходы и барыши и вообще причиняло никаких неприятностей ни ему лично, ни его супруге, ни родственникам, ни лицам положение и вес в городе имеющим. Для этого хозяину обязательно прочитывал "последнюю сводку" и выкидывал из номера все "неподходящее".
Странные отношения установились между членами редакции. Издатель и секретарь были вечно настороже по отношению друг к другу: издатель побаивался, как бы Воронин не "подпустил свинью",
Что же связывало этих боящихся друг друга людей? Простая необходимость во взаимных услугах. Воронин был незаменимый труженик, ибо работал, как вол, за маленькое сравнительно вознаграждение, а издатель был необходим Воронину, как простой работодатель, капиталист. И эти люди, при всей неприязни друг к другу, при постоянных тайных опасениях и взаимном недоверии, не расходились.
Их отношения осложнялись еще присутствием третьего сотрудника -- репортера Васьки.
Васька имел вполне самостоятельный взгляд на газету; он видел в ней одну цель: "пробирать", "продирать с песком" -- как он выражался -- и сообщать исключительно пикантные новости, кровавые ужасы и невероятные случаи, и в этом отношении проявлял некоторую солидарность с хозяином, который постоянно твердил:
– - Ради Бога, побольше смеси и поменьше отвлеченных рассуждений!..
"Васька стоял в оппозиции к секретарю и в фаворе к хозяину. Издатель верил в Ваську больше, чем в самого себя. По временам, когда на издателя нападала "пьяная линия" и он не появлялся в редакции в течение цельной недели, -- Васька присматривал за секретарем и, в случае чего, моментально докладывал если не хозяину, то хозяйке. В это время Васька поднимал голову: его походка, тон, отношение к типографским служащим совершенно изменялись, делаясь величественно-снисходительными. Васька брал в руки "Московский Листок" и ножницы и, непринужденно расставив ноги в стороны, сидел в кресле за редакторским столом и сердито посматривал на секретаря.
Положение Воронина было мучительно-тяжелое. Страшные муки совести испытывал порой Воронин. Его грызла эта совесть при мысли, что, работая при таких условиях, он делается невольным сообщником кое-каких пакостей, играет в руку темным элементам, покрывает прохвостов и мошенников. По временам на Воронина находила страшная тоска, и он печально, вяло и неохотно ходил в редакцию, а оттуда возвращался измученный, усталый и злой. Упавши на кровать, он отказывался обедать и по целым часам лежал молча, с обращенным к стене лицом. Он думал о том, куда уйти и что делать?
А уйти было некуда, и никакого дела, кроме "свободной профессии" провинциального литератора, найти не представлялось возможности. Не было даже возможности сняться с места и уехать куда-нибудь: жена постоянно хворала, было уже двое ребят и очень много долгов -- они жили "вперед"...
Оставалось одно: направить весь свой ум, всю свою тактичность, энергию и хитрость на то, чтобы в газете не проскальзывало какой-нибудь чрезмерной пакости или подлости.
Когда пакость все-таки проскальзывала, -- Воронин прибегал к успокоению посредством алкоголя...
Зато, когда хозяин впадал в "пьяную линию", секретарь утолял свою литературную жажду... Однако, и в этом случае приходилось вести тонкую политику. Желая гарантировать себя от доносов газетного молодца Васьки, секретарь умеренно распускал вожжи, давая Ваське некоторую свободу ругаться и лягаться. Из двух зол приходилось выбирать меньшее. Васька был удовлетворен, смягчен и растроган и не бегал к хозяину, когда натыкался в сводке на резкие обличения заказчиков типографии, городского головы и приятелей издателя. Васька только задумчиво тряс головою и произносил:
– - Ну, и нагорит же нам с вами!
– - Ничего... Нельзя!..
– - Вы бы уж почище!
– - согласился Васька.
– - Все равно, семь бед -- один ответ... По-моему, уж если продирать, так продирать с песком. Ну, и я всыпал же содержателю "Батума!"... Не прочихается...
Вступив в некоторый компромисс с Ваською, Воронин делался полновластным лицом в редакции и спешил "насладиться". Газетка временно изменяла свою физиономию, принимала приличное обличье серьезной и искренней представительницы местных нужд и интересов...
Но вот появлялся издатель. В редакции наступало затишье. Васька говорил робко, кашлял в кулак и ходил на цыпочках. Наборщики ежились. Секретарь делался чрезмерно серьезным и молчаливым... Мало-по-малу все "беды", которые натворил Воронин в отсутствие хозяина, раскрывались и выплывали на поверхность. Хозяин становился день ото дня мрачнее, пыхтел все громче, швырял вещи и наконец "разряжался".
Начинались объяснения с секретарем. Сперва кричал только издатель, потом начинал кричать и секретарь. Васька незаметно, как-то боком, удирал из редакции и притворял за собою дверь.
– - Ругаются!
– - шепотом говорил он в конторе, махнув рукой по направлению редакции.
– - Пора бы оставить уж все эти идеи! Никому они не нужны-с!
– - кричал издатель.
– - Идеи тут ни при чем... Прошу их не касаться! Я ваших идей не трогаю...
– - Никаких идей у меня не было и не будет!
– - кричал издатель.
Воронин хватал шапку и уходил из редакции, сердито хлопая дверью, с твердым решением никогда уже более сюда не возвращаться.
Но ведь уйти ему было некуда!.. И на другой день утром он снова сидел за своим столом и молча "строчил" или резал газеты...
Так промучился Воронин два года, все чаще и чаще припадая к защите алкоголя. Жена у него умерла, на руках осталось двое ребят... Некому стало упрекать Воронина в пьянстве, некому остановить, умолять его не пить... Не стало единственного друга, на груди которого можно было выплакаться, покаяться, дать обет -- бросить водку...
Воронин стал пить все чаще и все больше... А когда обе девочки его, пораженные дифтеритом, ушли за матерью, он совершенно упал духом и опустился. Издателю он сделался ненужным, из секретарей был удален и начал постепенно спускаться сперва до случайного фельетониста, потом до репортера и наконец до корректора...