Интимные услуги
Шрифт:
– Шпионишь? – спросил мужик через пятнадцать минут преследования. – И долго мы еще будем висеть на хвосте?
– Я не знаю! – напряженно ответила Катерина, которая не сводила глаз с мелькающего впереди «опеля». Ей было видно Сонечкину голову и плечи, голову—в новой кудрявой прическе, плечи – в легком клетчатом пиджаке.
– А сейчас будет тупик, – сказал водитель, сверившись с дорожным знаком. – Они, наверное, уже приехали.
«Опель» действительно свернул в арку и остановился. Здесь был спокойный зеленый двор. Соня, женщина и еще
Катя выхватила из сумочки пятидесятидолларовую купюру, мысленно оплакала ее (из других денег было только пять тысяч рублей – слишком мало для оплаты услуг!) и отдала мужчине. Тот расцвел от удовольствия и предложил подождать. Катерина отказалась, пулей вылетела из автомобиля и бросилась в крайний подъезд. Она, как олимпийский огонь, взметнулась вверх, притормозила на четвертом этаже и застыла в растерянности, не зная, что делать дальше. И услышала, как этажом ниже открылась дверь одной из четырех квартир и оттуда толпой вывалили похитители. Они переговаривались между собой.
– Посидит денек-другой на стуле, станет более сговорчивой. Подпишет любую бумагу.
– А если скопытится?
– Ну, будем проверять.
С лязгом захлопнулась подъездная дверь, потом другая. Все стихло. Катя бесшумно спустилась на третий этаж. Соню замуровали в квартире под номером десять. Катя в отчаянии подергала ручку, припала щекой к двери, но не услышала ни звука…
А во дворе сидели старушки. Они оживленно обсуждали феноменальное поведение доллара, который в последние дни падал все ниже и ниже. Катя осмотрела финансовых магнатов, удобно расположившихся на приподъездной скамеечке, выбрала самую незлую (внешне) бабульку и обратилась к ней с вопросом:
– Мне сказали, что в десятой квартире можно снять комнату.
Старушки вмиг притихли, часто заморгали и полностью переключились на синеглазую девочку.
– А что?
– Я учусь в университете, – воодушевленно понеслась Катерина по лабиринту вдохновенной лжи, – и хотела бы снять комнату. Понимаете, в общежитии просто невозможно! Там грязь, тараканы, замки не закрываются, и целый этаж занимают негры. Представляете? Они запросто могут вломиться ночью. Да и арабы не лучше.
Старушки, обрадованные новым человеком в их ток-шоу, оперативно переварили полученную информацию и взяли Катину сторону.
– Негры! Арабы! – сочувственно закачали они головами.
– А моя внучка учится в Ленинграде, то есть Петербурге, так у них в общежитии вот такие крысы!
– А я сама в магазине недавно поцапалась с негром. По-русски он говорил как профессор литературы, но наглый до невозможности. Говорит мне, значит…
– А кто у нас живет в десятой квартире?
– Такая толстая, Таня зовут, еще дышит тяжело, – вспомнила одна из бабушек. – Татьяна… Татьяна Кузьминична? Да, вроде бы. Но я ее давно не видела.
– И я.
– И я. Куда же она пропала? Помню, она всегда
– Точно, она всегда покупала йогурт, – загалдели старушки.
– Пойду еще раз постучу, – сообщила Катерина, – может, она не слышит…
– Какая хорошая девочка, – сказал кто-то, – скромная, вежливая, не то что девицы нынче пошли – хамки!
И старушки моментально погрузились в тему деградации молодежи.
Катя постучала в соседнюю квартиру, номер девять. Через несколько минут щелкнул замок, дверь осторожно приоткрылась, и над натянувшейся цепочкой показалось лицо девушки.
– Извините за беспокойство! Вы не могли бы меня впустить? Я из соседней квартиры, десятой.
Молодая женщина немного подумала, потом отсоединила цепь и пропустила Катерину. Она держала на руках младенца. Квартира была залита солнечным светом, солнечные лучи врывались сквозь распахнутую балконную дверь, от старого паркета поднимались и медленно кружились в воздухе редкие пылинки. На балконе сушились пеленки и простыни.
– Понимаете, я приехала из Краснотрубинска к своей бабушке Татьяне Кузьминичне. Она ваша соседка. Какой красивый у вас ребенок! Так вот, я пошла в магазин, а ключи не взяла, я хотела купить…
– Да не важно! А сейчас пришла, стучу, а она не открывает. Я так волнуюсь! У нее астма. Может быть, ей плохо, начался приступ, она не может открыть дверь…
– Что же делать? – спокойно спросила женщина. Младенец на ее руках –смотрел на Катю, активно пускал слюни и улыбался.
– Вы не могли бы пустить меня на балкон, я перелезу и через форточку заберусь в квартиру. Если не верите, я оставлю свой паспорт. Вот, смотрите…
Катя полезла в сумочку, но женщина остановила ее:
– Не надо. Идите.
От влажного белья пахло свежестью и стиральным порошком.
– Подождите!
Женщина пристроила младенца в манеже, а сама уже несла из кухни табуретку.
– Так вы не перелезете. Вот. Я помогу. Осторожно.
Через три секунды Катя очутилась на соседнем балконе. Сквозь оконные стекла ничего не было видно. Табуретка тоже переместилась вслед за Катериной, Катя вставила голову в открытую форточку и тихо позвала: «Сонечка!» В ответ раздалось радостное мычание.
Женщина вздрогнула. Она снова прижимала к груди ребенка.
– Кажется, Татьяне Кузьминичне действительно плохо. Я ее вообще-то ни разу не видела. Мы недавно переехали.
Катя взобралась на табуретку, уцепилась за раму и, извиваясь, стала внедряться в квартиру через форточку.
В полупустой комнате, привязанная к стулу, с лейкопластырем на лице, который не давал ей произнести ни слова, сидела Софья Викентьевна. Она сделала «Катерине знак глазами, что очень рада ее видеть.
– Дверь мы открыть изнутри не сможем, – констатировала Катерина, когда с Сони были содраны путы и лейкопластырь. – Придется опять через балкон.