Иное небо

Лазарчук Андрей Геннадьевич

Здесь было ничуть не просторнее. Перед посольским фасадом на тротуаре и узкой полоске бывшего газона - еще два года назад здесь был шикарный газон с полевыми цветами и какими-то экзотическими елочками, карликовыми колымскими соснами и стелющейся полярной березкой - на этом пятачке собралось тысячи две московского люда. Вдоль ограждения тротуара цепью стояли полицейские в защитных шлемах и наплечниках, с дубинками в руках; на стоянке машин виднелись три узколобые морды серых тюремных автобусов.

Между тем у трибуны - или на чем там они стояли? На ящике, бочке, лотке мороженщика?
– то есть шагах в десяти от нас, началась возня. Кого-то не пускали, кого-то вталкивали наверх. Вот он, возвысился: красная круглая морда под нашлепкой черных

слипшихся волос. Голос не в пример сильнее, чем у лысого, никакой микрофон не нужен. "Сограждане!!!" - даже не надсаживаясь, он перекрыл и шум толпы, и шум уличного движения. "Россия на распутье! И как она пойдет! Знает только Господь! Нам грозят! Справа и слева! И внешний враг! И внутренний! Нас призывают! Хранить верность тому! Против чего отцы! Шли с винтовками в руках! Или присягнуть тому! Против чего восстали! Наши деды! Национал-социалисты! Хотят навечно повязать нас! С дряхлеющей Германией! Передельщики! Желают видеть на нашей шее! Сибирских купцов! И генералов! Не выйдет! Господа! Путь России лежит поверх! Замшелых догм! Не раса и не мошна! А вера! Вот что будет определять! Вехи новой России! Нельзя служить Богу! И маммоне! Ибо сказал Христос! Раздай деньги свои! И иди со мной! Не с Германией! И не с Сибирью! А с Христом! И путем Христа! Мы выйдем из нынешнего мрака! Встав на святой путь!.." Так он вещал минут десять. Мы потихоньку продавливались назад, к краю толпы. Вдруг рядом вспыхнула потасовка: несколько парней в черных кожаных куртках набросились на кучку гемов, черт знает как попавших на этот митинг. Гемы отбивались. Тут же засвистели полицейские свистки, замелькали дубинки. Толпа шарахнулась, девочек оторвало от меня и закружило - впрочем, рядом. Внезапно меня схватили сзади, повисли на руках, подсекли - я упал лицом вниз. Защелкнулись наручники. Я не сопротивлялся, не тратил силы. В конце концов, в моем положении такой вот арест на пару часов, быстрый суд, штраф в полсотни марок - самое лучшее, что можно придумать. Валечка же вполне способна позаботиться о княжне... Так я думал, пока меня волокли за локти, потом заставили бежать... Но мы пробежали мимо тюремных автобусов, обогнули их - там с распахнутой дверцей стоял легковой "Пони". Меня втолкнули на заднее сиденье, один из схвативших меня сел рядом, другой - за руль, и мы рванули с места, как на гонках. Вот это мне уже не понравилось.

– А в чем вообще дело?
– как можно агрессивнее осведомился я.

– Узнаешь, - пообещал мне тот, который сидел рядом со мной. Он был очень доволен собой - спортивного вида парень лет двадцати пяти, коротко стриженый, с квадратной челюстью и очень светлыми глазами.
– Все узнаешь. В свое время.

Ладно, подумал я. Я к вам не просился... Гудини освобождался из наручников за полминуты, мне - для одной руки - требовалось минут пять. Я сидел вполоборота к светлоглазому, скованные руки за спиной, и старательно делал вид, что смотрю по сторонам. На самом деле я и не видел ничего снаружи, не до того мне было...

– Но ты, козел, учти, что тебя я не забуду, - сказал я, когда левая кисть выскользнула из браслета и кости встали на место.
– Таких ублюдков, как ты...

Он чуть наклонился вперед и вправо, чтобы вмазать мне в челюсть, и подставился: правым запястьем, утяжеленным браслетами, я ударил его в подбородок, а когда он откинулся назад, рубанул по шее. Тут же отключил обернувшегося шофера, перехватил руль, свернул к обочине, кого-то подрезав - завизжали тормоза - ткнулся в бордюр. Вспыхнула синяя мигалка, взвыла сирена - пересекая ряды, ко мне поворачивал полицейский патруль. Нет, это было ни к чему - я, пригибаясь, пересек тротуар и нырнул в подворотню. Меня вело наитие. Другая подворотня... дыра в заборе... низкий заборчик... Наконец, я понял, что оторвался.

Так... вот теперь, сев на эту удобную скамеечку, можно попробовать сориентироваться... Правая рука освободилась, я повнимательнее рассмотрел наручники: странно, нет ни номера, ни фабричной марки... Бросил в мусорный контейнер. Хорошо...

где же меня везли? Нет, не помню. Места странно знакомые... вот эти дома за литыми решетками?.. Черт, не могу сообразить. Вон на углу таблички с названиями улиц... Осел ты, Пан, и память у тебя дырявая... хотя, с другой стороны, дорогу проходными дворами ведь нашел же? Переулок Незаметный, улица Деникина - не того Деникина, который Антон Иванович, командующий Добровольческой армией, зимой сорок второго года возглавивший Комитет граждан России и умерший при странных обстоятельствах летом сорок шестого года на борту военного транспорта по пути из Сиэтла во Владивосток, - а того, который "даже не однофамилец": Федор Федорович, премьер-министр первого послебольшевистского правительства России, добившийся для России перехода из статуса протектората в статус земли Рейха... Так: вон тот дом. Подворотня с мусорными баками, старый дворик, столетний вяз посередине... Я поднялся на второй этаж и позвонил. Не открывали долго, я уже поворачивался, чтобы уйти, но тут зашлепали шаги, и знакомый голос спросил:

– Кто там?

– Я, Клавдия Павловна.

– Игорь?!
– дверь приоткрылась, и возникло мышиное личико Клавдии Павловны, экс-квази-тещи. Квази - потому что у нас со Снежаной был квази-брак, тогда, в то время, браки россиян и сибиряков уже не преследовались, но еще не разрешались. Ну, а экс - это понятно.

– Ну, конечно, я.

– Ой, ну проходи же, проходи, только не смотри на меня, я еще не одевалась сегодня...
– она зашлепала в полумрак комнат. Клавдия Павловна сама про себя говорила, что выше пояса она как мышь, а ниже - как лягушка, и в этом была определенная доля истины; человек она, однако, была исключительно хороший.

– Сколько же это ты не был-то у нас, а?
– спросила она, возникая вновь; теперь на ней был нарядный японский шелковый халат и мягкие домашние туфли - и то, и другое из моих подарков, она не упускала случая сделать мне приятное.
– Больше года, так, кажется?

– Больше года, - согласился я.
– Много больше. Трудно стало выбираться. А Мишка?..

– Не застал ты Мишку, - покачала она головой.
– Вчера они уехали - в Крым. Ты же знаешь, что Снежка замуж вышла?

– Знаю, писала.

– Вот они все и поехали, у Карла где-то там виноградники, Мишка все говорил, мол, буду виноград прямо с кустов есть, я ему: зелен, говорю, а он не верит...

– Ах, черт, - сказал я.
– Не застал. Ах, черт...

– Вот уж... Ты надолго?

– Ночью уезжаю. В Питер.

– Чувствуешь-то себя хорошо? Все-таки такая операция...

– Прекрасно чувствую. Как и не было ничего. Ах, да...
– я полез в карман. Отложенная давно для этого случая, там болталась и мешала при ходьбе пачка пятидесятирублевок.
– Вот.

– Игорек, что ты...

– Только без рук! Время нынче непростое, лишние деньги не помешают. Марка падает...

– Ужас, такие цены...

– Я и говорю.

– Может, ты там у себя чего-нибудь вызнал: как дальше-то все?..

– Не знаю... да и никто не знает. Ну, границы не будет, это точно, а вот что дальше... не знает никто.

– Вот ведь... Благое дело - соединиться, а страшно-то как! Войны, думаешь, не будет?

– Да ну... нынче войны себя не окупают.

– Вот и я думаю... а старухи все, как одна: будет да будет. Спроси, с кем, такого наговорят: и с турками, и с Америкой, и между собой, с Сибирью, за власть...

– Ну, это смешно, - сказал я, а сам подумал: ничуть не смешно; сплошь и рядом у нас за объединением следует размежевание с дальнейшим мордобоем...

– Ах, Игорек, - сказала Клавдия Павловна, качая головой.
– Ты всегда был добрым мальчиком...

Пожалуй, что и был, подумал я. Лет сто назад... Вслух я сказал:

– Нет смысла паниковать. По крайней мере, деловые люди не паникуют, а у них чутье потоньше нашего.

– Да и я думаю, нет смысла паниковать... а если что, все равно никуда не денешься...