index
Шрифт:
– Успеешь еще – сказал Итин – себя пока воспитай, укрепи и закали. А дела – на всех нас хватит!
Мальчишка оказался упорным. После рабочей смены, он убегал в лес за шесть верст, или зимой на лыжах в поле. По купленным на скопленные гроши книгам изучал гимнастику и бокс, упражняясь на подвешенном мешке с опилками. Обливал себя ледяной водой. Бегал по полю за зайцами с отцовским ружьем. Был бит отцом за порчу двери, в которую по-индейски метал ножи и топор. Сначала дрался до крови с соседскими ребятами, даже старше себя – затем, став их признанным вожаком, махал с ними руками и ногами по добытой где-то книге о японской борьбе. При этом никогда не был замечен
В последний раз они виделись восемь лет назад. Еще до войны, не гражданской, а той – предшествующей. Итин тогда уже был в партии видной фигурой. Они шли вдвоем по лесу, собирая грибы. Небо было серым, но без дождя. Шуршали под ногами опавшие листья. Из кустов выскочил заяц – и напуганный, метнулся прочь.
– Возьми меня с собой – снова просил его младший брат – я буду делать все, что ты скажешь. Как ординарец, или вестовой. Честно.
Итин снова отказал. Так вышло, что в деле, по которому он приехал, второй был бы помехой. Обещав брату забрать его с собой в следующий раз, и выполнив задание партии – опасное и очень трудное, он уехал. Больше они не встречались – до сегодняшнего дня.
– Поговорим, брат – сказал горелый главарь – искал я тебя. Все эти годы – и думал все, что скажу, когда увидимся. Поговорим, брат – раз уж так вышло, в самый последний раз.
Итин лишь презрительно сплюнул. Себя лишь марать – с гадом болтать.
– Вот этого не надо – сказал бывший младший брат – никого я не предавал. Все делал по твоему уроку -жил по совести, своим умом дорогу искал, ничего и никого не боялся. И воевал умело – если на фронте шесть лет, и живой. Искренне хотел – с вами. А вышло вот – командир полка особого назначения, кого вы называете “лешаками”, ваших положил без счета. Самому любопытно – как же так случилось? Потому – ты выслушаешь меня, братец. Уши заткнешь – руки прикажу связать.
Он сделал знак ефрейтору, тот подтолкнул Гелия. Юный боец бросил жадный взгляд на автомат, лежащий рядом на церковном крыльце.
– Даже не думай – заметил горелый – не успеешь. Не убью, но руки-ноги переломаю. К тебе это тоже относится, старшой. Не надо на меня кидаться – будет только хуже. Сядь, поэт, вот на те бревна, и слушай внимательно. Может – после в книжку свою вставишь.
Сержант и ефрейтор также отошли и встали у дальнего конца бревен, сложенных у стены. Закурили – поглядывая на Гелия с Итиным, как обученные псы, пока смирные, но по первому слову хозяина готовые разорвать.
Итин молчал. Гелий тоже.
– Отец с матерью как? – спросил горелый – это хоть можешь сказать мне? Я им однажды даже написал, просто пару слов – что жив, не забыл. А когда в тылу вашем был – сумел подбросить в вашу полевую почту, указав обратный номер – какой-то вашей дивизии. На Шадре это было – интересно, получил ли он?
– Умер отец – ответил Итин – в первую зиму. Из-за тебя умер – из-за таких, как ты. Кто войной на народ пошли, не желая свободу ему отдать.
Он вспомнил ту зиму – первую после революции, и самую тяжелую. Чтобы республика труда выстояла – всем приходилось работать до полного истощения; кто не мог дальше трудиться в полную силу, тех безжалостно снимали с довольствия,
– Ты уж извини – сказали в завкоме – сейчас кто не тянет на полную, тот тормозит: время такое – видишь сам. А у тебя – и возраст уже, и здоровье не то. И пайки у нас ограничено выделяются, по числу мест рабочих – лишних нет. Весна близко – потерпи как-нибудь. А как мировая революция победит – будет тебе по справедливости заслуженный пенсион. Недолго уже осталось.
Отец все равно приходил со всеми к началу смены. Даже без места – готовый любому подсобить; за это рабочие делились с ним пайком. Но еще через месяц, после наглых вылазок врага, в охрану к воротам встали уже не заводские дружинники, а чухонские морпехи – имевшие строгий приказ не пропускать посторонних. Тогда – все еще жили по домам; казарменное положение на заводах было введено позже. Отец пришел в завком, чтобы выдали пропуск – требовал, просил, умолял.
– Не могу! – кричал председатель, знавший отца двадцать пять лет – тебя на довольствие поставить, значит у кого-то паек отнять придется, лишних нет! Меня же в ревтрибунал, за такое – детей моих пожалей! Не положено, по твоей категории – у тебя же заслуг перед революцией не числится никаких!
Была ранняя весна. Снег уже сходил проталинами. Раньше в это время отец по выходным ходил в поле с ружьем, чтобы подстрелить зайца или куропатку. Но ружье отобрали, и не было уже сил. Отца нашел патруль народной милиции, постучавшийся в сохраненную за ним комнату – чтобы вручить ему повестку о мобилизации на торф.
– Вот черт! – сказал старший патруля – еще одной человеко-единицы не хватает, как же план по рабсиле выполнить? Тьфу!
Он плюнул на пол, растер сапогом, выругался еще раз – и вышел. Но все же прислал после забрать тело – чтобы похоронить по-людски. Вместе со всеми, кто не пережил тяжелую зиму.
– Ну и кто из нас гад? – зло спросил бывший младший брат – ты, наш геройский борец за всеобщее счастье, не мог своей власть паек дать? Я всегда его за батю считал, своего-то не помню почти. Но тебе – он в самом деле родной!
– Нельзя!
– ответил Итин – по справедливости, чтобы партия, как все. Мы – сами с голода умирали, но никто сказать не мог: партия жирует, а народ голодает!
– Ты меня за дурака не держи – как такое делается? Тайно бы дал – чтоб не смущать никого!
– Нельзя – упрямо повторил Итин – еще хуже выйдет, если все ж узнают: шептаться по углам будут, подозревая и там, где нет! И кумовство, опять же: если своему дать – выходит, отнять от кого-то более нужного. А кто более для дела ценен – Партия одна лишь решает, не я. Потому что коммунизм – это всех поднять, сразу. Иное будет – не по правде.
– Мать где? Если и она… Ох, не сдержусь – убью тебя, старшой, прям сейчас.
– Не знаю – ответил Итин – еще осенью отец ее домой отослал, где с едой легче. А на письмо предзавкома, когда отца хоронили, ответ был – деревня сожжена при кулацком мятеже, судьба такой-то неизвестна. Может быть, и жива.
Они помолчали чуть. Оба.
– Отец один знал – произнес наконец Младший Брат – что я живой. Не усидел я тогда, как ты уехал, стал ваших искать. Хотел честно – в революцию, как ты. Чтобы, когда ты в другой раз – а я уже с вами. Пришел я, к вашим – а они решили, что я их выслеживаю. И разбираться не стали – хотели прикончить на берегу, и в воду.