index
Шрифт:
– Отпущу – сказал главарь – слова своего я не нарушал никогда. Даже если давал слово – вашим. Только ты тоже сделаешь для меня – кое-что.
Гелий кивнул. Он сам не мог сказать, как это вышло. Просто ему очень хотелось жить – даже не ради себя, ради светлого будущего. Если для того не надо было выдавать военных тайн.
– Не смей! – крикнул Итин – лучше уж…
Он знал, что лучше было сделать это молча. Чтобы враги не успели помешать. Но он не мог заставить себя поступить так с Гелием – не предупредив. К тому же сержант стоял чуть в стороне – и Итин надеялся, что тот не успеет.
Они еще оборачивались – а Итин уже летел, в падении-прыжке. Надеясь, что не ошибся, и револьвер
Револьвер оказался на месте. Схватив, уже не было времени вставать – Итин поднялся на локтях, большим пальцем взводя курок, трава мешала прицелиться. Палец лег на спуск – тут Гелий обернулся, и Итин увидел его глаза.
Он потерял самый короткий миг – не больше, чем полсекунды. Но этого хватило, чтобы сержант успел. Вышиб ногой револьвер, взлетевший куда-то высоко и далеко, и с размаху ударил прикладом. Странно, но Итин не потерял сознания. Подскочил и ефрейтор, враги владели боевой рукопашной – и Итин понял, что сейчас его просто забьют насмерть, ногами, даже не тратя пулю.
– Прекратить! – крикнул главарь, вскакивая.
Враги были обучены и дисциплинированы. Ефрейтор тотчас же передвинулся к Гелию – а главарь подошел не спеша, и когда Итин встал, спросил:
– Его хотел? Почему – не меня? Я – отправил ваших на тот свет столько, что хватило бы на десяток кладбищ. Наверное, стою первым номером в ваших списках “заклятых врагов трудового народа”, подлежащих немедленному расстрелу. Мое уничтожение для вас гораздо более важно. Любопытно, почему же – он, а не я?
Итин хотел плюнуть врагу в лицо – но плевок с кровью не долетел. Горелый главарь повторил:
– Почему? В меня много плевали – я привык. Отвечай. Или это тоже – военная тайна?
– Все умрем – сказал Итин, отдышавшись – все умрем, раньше или позже. И каждый должен будет спросить себя – прожил он пескарем в норе, для себя одного, ни к чему не касаясь – или оставил в жизни след. Не в том дело, чтобы прожить лишний год – в том, чтобы не было стыдно, что сделал мало; время важно лишь тем, что можно успеть за него. Я – сделал уже довольно. А он – чем коптить небо предателем, лучше остаться навсегда юнцом восторженным, кто песни нам пел. Ну а ты, гад – после скорой нашей победы, куда денешься от справедливого суда народа? Больше говорить не буду – убивай. Об одном лишь прошу, если хоть что-то осталось от совести – не ломай мальца. Как сын он мне – или младший брат. Хочешь убить – так убей его сразу, но не гни! А со мной – что хочешь делай: ничего тебе больше не скажу.
И товарищ Итин замолчал. Слышны были голоса от амбара вдали: там все еще разбирали хлеб. Во дворах лаяли собаки. Шла обычная деревенская жизнь.
– Ты все такой же – сказал главарь – за революцию праведную и справедливую. Чтобы каждый получил, что заслужил. Уже близко буря, которая очистит спертый воздух и унесет прочь никчемный сор. Вот и встретились мы наконец снова, старшой. А ведь я тебе – больше, чем отцу, верил.
Товарищ Итин давно отвык удивляться. С первой минуты голос врага показался ему смутно знакомым – но этого просто не могло быть. Однако все же – оказалось правдой.
– Ты!? – спросил он, еще не веря – живой? И- с ними? Да как же это…
– Я – кивнул горелый – ну, здравствуй, брат. Вот и встретились, наконец.
Итин вспоминал вихрастого и голенастого мальчишку – старшего из мачехиных отпрысков. Обычно ушедшие в революцию вынужденно рвали и с прежней семьей – после первого ареста, уйдя на нелегальное, чтобы скрыться от надзора. Но Итин был опытен и везуч – и потому, время от времени, появлялся у отца. Тем более, что старая столица с ее обилием заводов и массой рабочих была
Он всегда называл Итина братом – хотя и не был ему родным. Работал уже в цеху – учеником слесаря. Отец относился к увлечению сыновей социализмом сдержанно, не приветствовал открыто – но и не мешал. После той, первой стачки – когда те, кто позже стали Партией, в первый раз вступились за рабочих и против гнета хозяев. Все они тогда были совсем еще молоды – но рабочие им поверили и за ними пошли – тому, кто против, не стало бы житья. Но младший брат всегда с особым восторгом встречал товарища Итина – когда тот появлялся дома. И однажды – попросил его взять с собой. Так и сказал – в революцию.
– Это тебе не книжки про индейцев – ответил Итин, потрепав младшего по вихрам – чтобы делу нашему полезным быть, а не погибнуть просто так, сильным стань, телом и духом, многому научись и многое умей. Смелым стань – страх в себе изживи, чтобы не мешал поступать как надо. Умным стань – не верь господам, обывателям, пошлому опыту глупцов: сам думай, дорогу ищи. А самое главное – стань честным: никогда не иди против своей совести. Тогда – дело праведное тебя найдет. А мечтатели пустые – никому не нужны.
Он никогда не признался, даже себе, что поступил так – как в деревне бывает, берегут любимых детей от изнурительного труда, стараясь хоть чуть продлить им беззаботность. Суровые законы подполья заставляли смотреть на новичков, как на расходный материал; проверенных товарищей ценили больше – и редко кому удавалось избежать тюрьмы и каторги, где молодые и неопытные гибли первыми.
Самым страшным в тюрьме был даже не карцер и не побои жандармов – а общая камера с уголовными: те не любили “политиков” и всегда старались опустить их на самое дно. Однажды Итин видел сам – как среди товарищей был один гимназист; все ждали, что он пройдет закалку первым своим арестом, никого не выдав, и не сломавшись. Тогда бы он стал “наш”, за которого идут стенкой, разбивая кулаки о чужие морды – пока же товарищи лишь смотрели, как держится новичок; и в первую ночь гимназист повесился на рукаве собственной рубашки, привязав к верхним нарам. Если бы он сдался на допросе, то мог бы по первости и малолетству уйти домой под подписку, а на суде получить условно.
– Интеллегент! – сказал тогда старший среди товарищей – сам признавался мне, что два раза к дому своему бывшему приходил тайком, на окна смотрел, где свет горит и папа с мамой. Взвешивал, значит, не вернуться ли? Слабость интеллегентская, в отличие от нас, пролетариев: им ЕСТЬ куда обратно, как прижмет!
Тогда они бежали группой, с этапа. Старший погиб через год, зарубленный на митинге конным жандармом; двое были повешены полевым судом; двое умерли от чахотки, трое – от тифа; кто-то погиб уже после победы, на фронте, или при подавлении кулацких мятежей. Из тех, кто основывал Партию, сейчас в живых остались лишь Вождь, и Итин. Жизнь революционера была короткой – и все знали это, стараясь лишь успеть больше за отпущенный срок. И на каждого из тех, чьими именами сейчас называли города, заводы, корабли – было по нескольку безвестных, погибших в самом начале. Кто мог бы сделать не меньше – но кому просто не повезло, успеть что-то совершить.