Император умрет завтра
Шрифт:
В качестве таковой вполне годилась изнеженная утопающая в купеческой роскоши Венеция, где опереточные дожи слишком уж навязчиво демонстрируют Наполеону свой нейтралитет. Нет повода к военному вторжению в республику горластых гондольеров? А зачем повод? Батальоны всегда правы
В обмен на Венецию Австрия с готовностью согласилась отказаться от всех претензий на занятые Наполеоном итальянские владения, а также и от избиения армии генерала Моро, которое на Рейне приняло уже почти ритуальный характер. Но и тут Наполеон схитрил.Прежде он разделил Венецию. Город на лагунах отходил к Австрии, а метериковые владения - к Цизальпинской республике, которой фактически правил он сам.
Командир
– Разве я спрашинал их согласия?
– удивился Бонапарт.
– Или венецианцы считают себя свободными от исторической неизбежности?.. Капитан, вы знаете, что такое свобода?
Офицер, доставивший срочное донесение от генерала д'Илье, сконфуженно молчал.
– А кто мне объяснит, что такое равенство?
Адъютанты, привычные к шокирующим репликам своего командующего, побледнели. Начальник штаба генерал Бертье сосредоточенно грыз ногти, нервно встряхивая своей кудрявой головой. Тут можно и палец невзначай отгрызть. Свобода, равенство, братство - священные слова, начертанные на знаменах Великой революции, которая... которую...
Что которая? А ведь и впрямь - что?
Революция, которая утопила в крови своих вождей? Революция, которая вознесла на вершину власти таких ничтожеств, как члены Директории? Революция, которая обездолила и сделала посмешищем Великую Францию?..
"Равенством" политики называют свою жестокую ненависть к власти других. И что в таком случае включает в себя понятие "демократия", если только это не хаос мнимой свободы, вскормленной политической клоунадой?
– Может, вы полагаете, что демократия похожа на пьяную маркитанку, заблудившуюся на позициях?Но ведь солдаты попользуются ею и выгонят, не так ли?
– Бонапарт говорил с неясной улыбкой на лице, и ординарец генерала д'Илье каким-то шестым чувством сознавал, что вопросы относятся не к нему и даже не генералу, в одночасье лишившему венецианских дожей богатого наследства тринадцати веков безмятежного исторического существования.
– Если это так, - продолжил Бонапарт, - то я не совсем понимаю вас, капитан.
– Я тоже не понимаю вас, гражданин генерал, - пробормотал расстроенный офицер.
– Что же тут непонятного для вас?
– поморщился "гражданин генерал". Демократия - это когда всем заслугам. Каждому - свое. Вот какого ответа я добиваюсь... В том числе и от вас. Думаю, вы меня поняли, и скоро я поздравлю вас полковником. Вы свободны... гражданин капитан.
Наступила пауза, в течение которой Бонапарт быстро Просмотрел оперативные сводки.
– Генерал Бертье! Что, Лагарп думает - война уже кончилась? Бертье грыз ногти и понятия не имел, что думает по поводу войны командир дивизии Лагарп, который еще утром должен был выйти на новые позиции.
– Передайте ему от моего имени, что война не прекратится никогда, ибо является частью великой тайны бытия. Я даю ему еще четыре часа, но это в последний раз. Я научу армию, как следует выполнял марш-броски!.. И потом, Бертье... Я вижу, вы весели и бодры...
Начальник штаба, по уши закутанный шарфом тоскливо посмотрел на своего командующего. У него был чудовищный насморк и болело горло. Бонапарт знал, что Бертье не спал последние двое суток, но зато имел четкое представление о реальной боеспособности и точном расположении каждого подразделения.
– Вы хороший начальник штаба. Такой, который нужен мне... Но ради Бога, перестаньте грызть ногти! Вид ваших пальцев бросает меня о дрожь.
– Ничего не могу поделать...
– упрямо тряхнул громадной, курчавой головой Бертье.
– Если позволите, я
Наполеон кивнул и стал задумчивым. Отчего-то в эту минуту все вылетело у него из головы. Он вдруг увидел Жозефину, которая сейчас мирно спала в своей уютной, увешанной зеркалами комнате на улице Шантерен. Его счастье и его боль. Никого он не смог бы полюбить так, как любил эту зрелую, опытную женщину, наполнявшую его сердце муками и радостями. Одна мысль о том, сколько мужчин побывало в ее постели, была для него пыткой, но он не давал свободы своей фантазии, он не желал знать сплетен об этой женщине. Он любил. Он принял Жозефину в свою судьбу такой, какая она есть. Другой она не могла быть. Сейчас он подумал о том, что во сне снова придет к ней, такой далекой, такой желанной... Это тоже часть великой тайны бытия. И - хватит об этом!..
Адъютант Гофер протянул Бонапарту готовое донесение Директории. Тот равнодушно скользнул взглядом по бумаге. Все верно И все не так.
– Прикажете сделать дополнение относительно Венеции?
– А зачем? Директория узнает об этом из газет. Лучше напишите о том, что путь к завоеванию Англии лежит через Египет. Пусть готовят армию и флот.
– Как вы сказали?.. Из газет?..
– опешил Гофер.
– Простиите, не ослышался ли я?
– Сколько в Париже выходит газет?
– вместо ответа спросил Бонапарт.
– Не знаю точно...
– растерялся адъютант.
– Вам еженедельно доставляют около двадцати. Я распорядился...
– Хорошо, что не все семьдесят три, Гофер! Вы не находите, что и двадцати, которые я прочитываю с ущербом для сна, чересчур много? И знаете, почему? Они пишут обо всем, что их интересует, и ничего о том, что может интересовать Францию. Газеты зализали все наши победы, Гофер!.. Жюно их не читает вовсе, и он прав. Галантерейщики упражняются в слоге. Они испытывают плебейскую потребность высказаться, не знают, о чем. Это свобода печати? Тогда я понимаю, что это такое. Скорее всего - наши туманные идеальности. Но я хорошо понимаю другое.Подлость без улик стала во Франции основой порядочности... У вас почему-то изменилось лицо, Гофер. Забавно!.. Ну, хорошо, сообщите Директории о... погоде в Венеции. Сплошной туман и сырость.Дайте газетам материал к лавочному анализу.И расставьте акценты неуверенности в моей правоте.Свои собственные акценты, разумеется. Как это вы делаете в других донесениях, которых не даете мне на подпись. И - ни слова больше, Гофер!.. Пусть банальая истина освободит вас от еще более банальной лжи.
Бледный, как сама смерть, Гофер молча отдал честь и вышел.
Весь Итальянский поход он сообщал Директори буквально о каждом шаге Наполеона Бонапарта, последовательно искажая значение для Франции такого шага, а порой и придавая смысл, противоположий тому, что задуман Бонапартом. То, что попадало в газеты, попадало туда не без ведома Поля Барраса или этого аббата Эммануэля Сийеса. Газеты густо примешивали собственной дури и дружно задыхались в своем либеральном благоговении перед тем, что они называли свободой печати.
Генерал Бонапарт порой гневался, но чаще искренне удивлялся: "Чем они пишут, эти люди без языка, без совести, без характеров, без здравого смысла?..".
Менее, чем через два года, придя к власти, Бонапарт из семидесяти трех выходивших в Париже газет приказал закрыть шестьдесят. А спустя некоторое время еще девять. Оставшиеся четыре газеты были отданы под надзор и цензуру министра полиции Жозефа Фуше.
Первый консул никогда не утверждал, что был прав, закрывая газеты. Он говорил, что поступить так его побудило природное чувство брезгливости.