Император умрет завтра
Шрифт:
– Знамя и барабанщиков ко мне!
– негромко приказал Бонапарт адъютанту Жюно.
– А вы, Мюрат, приведите сюда этого сержанта. Впрочем, пойдемте лучше к нему сами.
Жюно и Мюрат беззвучно чертыхаясь, шагали за своим генералом через невысокие, но очень густые ивовые заросли. Следом уже поспешали барабанщики гренадерского батальона. Австрийские бомбардиры, завидев необычные передвижения в стане французов, стали переносить огонь правее и выше. Кто-то позади вскрикнул и осел на землю, обнимая иссеченный картечью барабан. Вскоре упал штабной офицер. И не шевелился более.
– О черт!
–
– Это Анри!..
Лейтенант Анри Клер был его другом еще с тех времен, когда оба они были сержантами. Жюно в отчаянии обернулся и смотрел на друга, лежавшего ничком.
– Ранен?
– спросил Бонапарт, все так же нетерпеливо пробираясь сквозь кусты туда, где залегла передовая цепь.
– Кажется, убит!..
– Вы еще не знаете этого наверняка, а уже приняли позу трагического актера. Знаменитому Тальма следовало бы изучить ваши жесты. На театральных подмостках они смотрелись бы гораздо эффектнее. Война - это почти всегда трагедия, мой Друг, а театр -это всегда балаган. Между тем Бертон и ваш Анри лежат совершенно одинаково, и это уже смешно...
– Простите, мой генерал, - пробормотал адъютант.
– Секундная слабость...
– Я думаю, что они оба живы, - не слушая, продолжил Бонапарт и на ходу поправил на груди широкую трехцветную ленту.
– Ты жив, старый ворчун Бертон?.. Ну вот, видите, капитан, он жив и невредим, наш герой Бертон. Он просто перепутал берега этой дрянной речушки. Сержант Бертон!..
Усатый сержант вытянулся во весь свой гренадерский рост, машинально отряхивая мундир от речного песка.
– Слава дожидается тебя по ту сторону моста, Бертон, а валяешься в грязи - по эту. Как тебя понимать? Ладно, лежи, старина! Некогда мне сейчас разговариватъ с тобой. Капитан! Знаменосца сюда!..
– Ваше превосхо...
– адъютант запнулся на полуслове не то от случайно вырвавшегося "превосходительства", не то от гневного взгляда генерала. Жюно и Мюрат, кажется, догадались, что сейчас предпримет командующий. Догадались, но не успели, да и не смогли ему помешать.
– Гренадеры, вперед! За мной!.. Выхватив шпагу из ножен, генерал под градом картечи и пуль устремился к мосту и первым ступил него. Но куда ему было тягаться с рослыми гренадерами, пылкий азарт которых теперь множился упоенным бесстрашием, пока не обратился для австрийцев в кошмар не понятого ими безрассудства.
Неудержимый гренадерский клин пересек гибельный мост в считанные секунды и ворвался в орудийные капониры. На самом острие клина -Бонапарт прекрасно видел это сквозь бессильно редеющий дым - бешено плясала сабля сержанта Бертона который только что с диким, почти звериным воплем промчался по мосту мимо генерала. Это не сержант, это испуганное пространство посторонилось, пропуская вперед время, потому что славный Бертон предпочел честь и смерть по ту сторону - позорному ожиданию жизни по эту.
Австрийский отряд беспорядочно отступил, оставив На позициях около двух тысяч убитыми и ранеными.Гренадеры Бонапарта захватили артиллерию. Путь на Милан был открыт.
– Сколько всего орудий, Жюно?
– Пятнадцать, мой генернл
– А вы говорили - двадцать, оказалось, не так страшно, как вы докладывали. И что лейтенант Клер? Ранен?..
– Убит.
– Сержант Бертон?
–
– Всех погибших в бою похоронить с подобающими их доблести воинскими почестями. Я сам приму участие в церемонии. Я должен проститься с каждым моим солдатом... Подготовьте ходатайство военному министру о назначении вдове ветерана Бертона офицерской пенсии.
– Да, мой генерал! Но вы, должно быть, оговорились. Бертон никогда не был офицером.
– В подобных случаях я не ошибаюсь, Жюно. За минуту до атаки я принял решение произвести Бертона в лейтенанты. Озаботьтесь оформлением соответствующих документов. И передайте новому начальнику штаба Бертье пусть потребует у генерала Серюрье подробных объяснений, почему австрийцы успели вывезти шесть орудий. Их было двадцать одно, капитан. Я пересчитал дважды.
Глава вторая БАТАЛЬОНЫ ВСЕГДА ПРАВЫ
До открытого конфликта Бонапарта с Директорией было еще далеко. Хотя и тоже - как сказать. Век Наполеона набирал обороты в ускоренном темпе. Директория считала, что главным театром военных действий весенне-летней кампании 1796 года будет западная и юго-западная Германия, через которую Французским войскам предстоит вторгнуться в коренные австрийские владения. С этой целью готовились лучшие, отборные части, куда были направлены самые сильные военные стратеги и военачальники во главе с генералом Моро. Для этой армии не щадили средств. Она была экипирована и вооружена не хуже штирийской гвардии Габсбургов. А Наполеон Бонапарт - это так, отвлекающий маневр. Правда, на редкость удачный маневр, в результате которого кошельки военных, полувоенных и всяческих иных аферистов полновесно позванивали итальянским золотом, а сотни лучших творений искусства, включая картины старых мастеров эпохи Ренессанса, переселились из итальянских соборов и музеев в аристократические парижские салоны.
Генерал Бонапарт вообще не занимал бы умы высокой Директории, так как даже содержание своей армии он взвалил на плечи безжалостно эксплуатируемой им Северной Италии. Война кормилась войной, и это устраивало всех. Однако одно обстоятельство довольно сильно беспокоило Барраса. В поверженной Италии Бонапарт вел себя не как генерал - один из многих во Французской Республике -и даже не как командующий экспедиционной армией. Он, по-видимому, ощущал себя там государем. И вел себя соответственно своим представлениям об этом. Ладно его язвительные донесения и бесконечные требования к верховным правителям Франции. Бог с ним и с его непомерным честолюбием, но кто дал ему право чувствовать себя... владыкой?
Пока парижские газеты на все лады расписывали беспримерную жестокость и полководческий авантюризм безвестного генерала, замыкаясь пропагандистским пафосом между мостом через Адду и Аркольским мостом через реку Адидже, где Бонапарт в кровопролитном трехдневном бою с главными силами австрийской империи повторил смой подвиг при штурме моста в Лоди и точно так же бросился вперед, только на сей раз со знаменем и руках, поскольку знаменосец был сражен наповал у него на глазах, - пока газеты испытывали инфантильную потребность в благоговении перед блеском отечественной демократии, Наполеон Бонапарт творил большую европейскую политику, не слишком интересуясь при этом мнением Директории: "Батальоны всегда правы".