Император Пограничья 19
Шрифт:
— Выстави дополнительные посты по периметру, — распорядился я, поднимаясь. — И прикажи людям поглядывать вверх. Пока мы не поймём, с чем имеем дело, будем считать, что за нами наблюдают постоянно.
Кто-то снабжал армию Шереметьева и Щербатова оружием, которое было недоступно большинству княжеств Содружества. Кто-то вкладывал серьёзные ресурсы в то, чтобы остановить моё продвижение на север. И этот кто-то явно не собирался играть по правилам.
Глава 3
Колонна растянулась на добрых два километра — пехота, артиллерия, обозы
Мысли мои, впрочем, были далеко от тактических расчётов. Я размышлял о союзниках — тех, кто протянул руку помощи, когда коалиция Шереметьева и Щербатова объявила мне войну. Каждый из них действовал по-своему, и в этих различиях читались характеры яснее, чем в любых словах.
Голицын, как всегда, играл по-крупному, не выходя при этом из тени. Московский князь не мог открыто поддержать меня — это дало бы козырь врагам для разговоров о «сговоре Бастионов». Зато негласно… Пятьсот бойцов ратной компании «Перун» присоединились к моей армии на следующий день после выдвижения армий Ярославля и Костромы. Формально они оставались просто наёмниками, нанятыми неизвестным благодетелем. Профессионалы высшего класса, который однажды уже воевали на моей стороне, охраняя грузы, во время войны с Сабуровым. Федот, командир моей гвардии, когда-то проходил у них обучение, и теперь с нескрываемым удовольствием общался с бывшими наставниками.
Помимо «Перуна», Голицын обеспечил поставки боеприпасов, оружия и артиллерийских снарядов по себестоимости с отсрочкой платежа на год. Не то чтобы она была мне нужна, но отказываться я не стал и жест оценил. Кроме того, разведданные о передвижениях вражеских войск поступали через московскую агентуру ежедневно, а давление на банки, чтобы те не кредитовали Шереметьева и Щербатова, уже начало приносить плоды — по слухам, ярославский князь был вынужден платить наёмникам из личной казны.
Оболенский действовал иначе — основательно, без лишнего блеска. Сергиев Посад предложил стать моей тыловой базой: госпитали для раненых, склады для снаряжения, пункты эвакуации. Князь также предложил вывезти семьи из Владимира и Угрюма на случай худшего исхода, но я отказался. Пораженческих настроений в моей армии не было, и демонстрировать их я не собирался.
Целители из княжеской больницы приехали «в частном порядке» — формулировка, позволявшая Оболенскому сохранить видимость нейтралитета. Двадцать три специалиста, включая трёх Мастеров — бесценный ресурс для любой армии. Продовольствие и фураж поставлялись по льготным ценам, а добровольческий корпус из ветеранов, городской стражи и молодых бояр, решивших подзаработать на войне, насчитывал от двухсот до трёхсот человек. Оболенский «не препятствовал» их формированию — ещё одна изящная формулировка, позволявшая помочь, не помогая официально.
Княгиня Разумовская из Твери удивила меня больше других. Эта женщина, которую многие считали молодой и неопытной правительницей, зависящей от советников, на деле оказалась куда проницательнее большинства своих коллег-мужчин. Она предложила беспроцентный
Разумовская первой выступила в мою поддержку на совете князей, напомнив о судьбе Ярославы Засекиной, преданной «правилами» Содружества. Я не забуду этого. Верность нужно помнить и вознаграждать — это один из тех принципов, которые я вынес из прошлой жизни и не собирался менять в этой.
И наконец, Тюфякин. При воспоминании о суздальском князе я невольно усмехнулся, чем вызвал вопросительный взгляд Буйносова. Трусливый, осторожный, вечно оглядывающийся на сильных соседей Тюфякин умудрился извлечь максимум из минимальных вложений. Публичное осуждение «агрессии» Шереметьева и Щербатова — слова, не стоившие ему ничего, кроме чернил на бумаге. Обоз с провиантом и медикаментами — «гуманитарная помощь мирному населению», не военная поддержка, упаси боже. И вишенка на торте: колокольный звон во всех церквях Суздаля в честь будущих побед князя Платонова.
Когда Коршунов сообщил мне об этом, я смеялся до икоты. Колокольный звон! Можно подумать, благословение суздальских колоколов способно остановить вражескую пулю или отразить магический удар.
Впрочем, нельзя было отказать Тюфякину в определённой хитрости: формально он поддержал меня, фактически не рискуя ничем. Если я проиграю, он разведёт руками и скажет, что лишь молился за мир. Если выиграю — напомнит о своей «поддержке» при каждом удобном случае.
Такова была природа здешней политики. Каждый преследовал свои интересы, прикрывая их словами о долге, чести и общем благе. Голицын укреплял влияние Москвы. Оболенский защищал границы Сергиева Посада от возможного хаоса. Разумовская искала сильного союзника против собственных врагов. Тюфякин просто хотел оказаться на стороне победителя.
И всё же они помогли. Кто-то из расчёта, кто-то из благодарности, кто-то из страха перед альтернативой. Мотивы были разными, но результат — единым: моя армия насчитывала более семи тысяч бойцов, была обеспечена припасами, имела надёжный тыл и располагала свежей разведывательной информацией. Этого должно было хватить.
Магофон в нагрудном кармане завибрировал, прервав мои размышления. Я достал аппарат, взглянул на экран и слегка приподнял бровь.
Светлояров, новосибирский затворник. На совете князей он поддержал меня «ради интереса» — формулировка, которая могла означать что угодно.
Я нажал кнопку ответа.
— Прохор Платонов, — произнёс я в трубку.
— Добрый день, Прохор Игнатьевич, — раздался знакомый голос с характерным сибирским говором. — Светлояров беспокоит. Надеюсь, не отвлекаю от чего-то важного?
Тон его был, как всегда, спокойным и дружелюбным — так разговаривают с давними приятелями, а не с человеком, которого видели лишь раз на экране магофона во время совета князей. Я придержал коня, чуть отстав от Буйносова и Ленского, чтобы разговор не достиг лишних ушей.