Иллюзии
Шрифт:
Немного погодя я развел костер и приготовил себе нечто вроде гуляша из остатков соевого мяса и сухой вермишели с двумя сосисками трехдневной давности, которым повторная варка вовсе не помешала. Ящик с инструментом лежал рядом с коробкой моих съестных запасов, и почему-то я выудил из него гаечный ключ «на 17», поглядел на него, чисто вытер и принялся помешивать им гуляш.
Я был совершенно один и ради забавы попытался заставить ключ полетать, как раньше это делал Дон. Если я подбрасывал его вверх и быстро мигал, когда он уже долетал до самого верха и собирался падать вниз, на мгновение у меня появлялось чувство, что он зависает в воздухе. Но когда
Если все это иллюзия, мистер Шимода, то что же тогда реальность? И если эта жизнь — иллюзия, почему мы вообще живем? Наконец я сдался, подбросил ключ еще пару раз и успокоился. И тогда, внезапно почувствовал радость, даже счастье, что я был там, где я был, и знал то, что я знал, хоть это и не было ответом на сущие вопросы мирозданья и не срывало покров даже с нескольких иллюзий.
Когда я сижу в одиночестве, я иногда пою. «О, я и старая Краска!» — пел я, поглаживая крыло моего «Флита», преисполнившись истинной любви к машине (напоминаю, меня никто не слышал). «Мы будем скитаться в небесах, Перелетать с поля на поле, пока один из нас не сдастся…» — Музыку и слова я сочинял по ходу дела. «И я-то уж точно не сдамся, Краска, — если только не сломается лонжерон, ну тогда я его подвяжу… и мы снова полетим, и мы будем лететь… вперед… и только вперед!»
Песня эта бесконечна, когда я полон сил и радости, поскольку рифма здесь не очень-то и важна. Я перестал думать о проблемах мессии; я никак не мог узнать, кем он был, и что он имел в виду, поэтому я бросил эти бесплодные попытки и от этого был счастлив.
Часов в десять костер начал гаснуть, а с ним и мой песенный задор.
«Где бы ты ни был, Дональд Шимода», — сказал я, расстилая одеяло под крылом, — «я желаю тебе счастливого полета и чтобы тебя не преследовали толпы. Если ты этого хочешь. Нет. Беру свои слова назад. Я желаю, дорогой одинокий мессия, чтобы ты нашел то, что ты хочешь найти».
Когда я снимал рубашку, из кармана вывалился его «Справочник», и на открывшейся странице я прочел:
Узы, связывающие твою истинную семью не являются кровными, они основаны на уважении и радости, открываемых нам в жизни друг друга.
Редко члены одной семьи вырастают под одной и той же крышей.
Я не знал, каким образом все это касалось меня, и приказал себе никогда не допускать, чтобы какая бы то ни было книжка заменила мне мои собственные мысли. Я поворочался под одеялом, а затем уснул сразу, как гаснет выключенная лампа, сладко и без снов, под небом, расцвеченным тысячами звезд, которые были иллюзиями — что ж, возможно, но иллюзиями прекрасными — это уж точно.
Когда я проснулся, только-только начинало светать, небо было озарено розовым светом, кругом лежали золотые тени. Я проснулся не от света, а от того, что что-то касалось моей головы, очень и очень нежно. Я подумал, что это соломинка; в следующий раз я решил, что это букашка, хлопнул со всего размаху и чуть не сломал руку… — гаечный ключ «на 17» несколько тяжеловат, чтобы хлопать по нему со всего размаху, тут-то сон спал с меня окончательно. Ключ отлетел к элерону, на секунду зарылся в траву, но затем величественно выплыл и снова
«Черт побери!»
Я никогда не говорю «черт побери» или «проклятье» — это осталось у меня с детства. Но я был совершенно ошеломлен, и больше сказать было просто нечего. Что происходило с моим ключом? Дональд Шимода был где-то там, за горизонтом, километрах по крайней мере в ста. Я повертел ключ в руках, внимательно осмотрел его, чувствуя себя обезьяной, которая тупо пялится на колесо, вертящееся у нее перед глазами. Этому должно быть какое-то простое объяснение.
Наконец, мне все это надоело, и я сдался. Бросив ключ в сумку с инструментом, я развел костер и достал сковородку. Спешить было некуда. Я мог оставаться здесь целый день, если бы захотел.
Оладья в сковородке уже поднялась, вот-вот пора была ее переворачивать, и тут я услышал звук, доносящийся с западной части неба.
Этот звук никак не мог принадлежать самолету Шимоды, никто не смог бы найти меня в этом поле, одном из миллионов полей Среднего Запада, но я знал, что это был он, и начал насвистывать, следя за оладьей и небом одновременно, стараясь придумать, что бы сказать небрежно этакого, когда он приземлится.
Конечно же, это был «Трэвэл Эйр». Он низко пролетел над моим «Флитом», заломил лихой поворот, нырнул к земле и приземлился с положенной для нормальных самолетов скоростью. Он подкатился поближе и выключил двигатель. Я не сказал ни слова. Помахал ему рукой, но молча. И продолжал насвистывать.
Он вылез из кабины и подошел к костру.
«Привет, Ричард».
«Ты опаздываешь», — сказал я. «Оладья уже почти сгорела».
«Прости, пожалуйста».
Я вручил ему стаканчик воды из ручья и жестяную тарелочку с половинкой оладьи и куском маргарина.
«Ну как там все закончилось?» — спросил я.
«Все отлично», — сказал он с мимолетной улыбкой. «Едва унес ноги».
«Я уж начал в этом сомневаться».
Некоторое время он молча жевал оладью.
«Ты знаешь», — сказал он наконец, обдумывая поглощаемое, — «это просто отрава».
«А никто и не говорит, что ты обязан есть мои оладьи», — сказал я сердито. «Почему это все так ненавидят мои оладьи? Никто не любит мои оладьи! Почему это так, Небесный Учитель?»
«Дело в том», — сказал он, усмехнувшись", — и я сейчас говорю от имени Бога, что ты веришь в то, что они хороши, и поэтому на твой вкус они хороши. Попробуй свою оладью без глубокой веры в то, что ты веришь, и ты почувствуешь, что это нечто… вроде пожарища… после наводнения… на мельнице, тебе так не кажется? Кстати, ты, конечно же, специально положил в оладью эту траву?"
«Прости. Она, видно, упала с моего рукава. Но тебе не кажется, что сама по себе оладья, нет, конечно же, не трава, и не этот немного подгоревший кусочек, нет, сама оладья по себе, тебе не кажется…?»
«Гадкая», — сказал он, возвращая мне всю свою половину оладьи, одного укуса ему оказалось вполне достаточно. «Я скорее умру с голода. Персики еще остались?»
«В коробке».
Как же он нашел меня на этом поле? Сыскать десятиметровый самолет, затерянный в десятках тысяч квадратных километров полей, вовсе не просто, особенно, если при этом лететь против солнца.