Икона
Шрифт:
А теперь, получается…
Что же произошло с Верой Карандеевой? Неужто она до сих пор стоит? Может, давно села и сидит на кровати?…
Есть ли у Терпигоревых в доме хоть одна икона? Хоть самая маленькая? Надо у бабушки Фроси спросить. У старушек всегда что-нибудь неожиданное бывает. И иконка должна где-то храниться: всё ж Света крещёная с младенчества, и дядя её диаконом где-то в селе служил…
Дядя в лагере погиб. Значит, не отрёкся от Бога, раз погиб. Что же в Нём такое есть, что за Него и в век науки и технического прогресса
И страх испарился. Светлана посмотрела на огонь и удивлялась сама себе: она будто обновилась вся. Будто сгорело в ней фальшивое всё, тёмное, и заблистало истинное, белоснежное, дарящее свет в душе.
Значит, Бог есть, раз Его подвижник, святитель Николай, смог окаменить Веру? Значит, он присутствовал в комнате, где они танцевали, смотрел на них и всё видел! Стыдно-то как… Перед святым человеком не стояли по струнке, а отплясывали…
Светлана в эту ночь так и не уснула. Только утром, часам к четырём, её сморил странный тяжёлый сон, в котором опять стояла с прижатой к груди иконой Вера.
Проспав часа четыре, Светлана очнулась и встала. Первое января 1956 года пестрило снегопадом. Ну, вот. Снова двор лопатами чистить…
Родители и бабушка Фрося пили чай с новогодним тортом. Света молча прошлёпала в тапках к умывальнику, поплескала водой в лицо, сбегала в холодные сенцы за салатом и остатками курицы и всё тут же подъела под смешливые взгляды родных.
– Тебя, чай Карандеева не накормила? – не выдержала, наконец, мама, наблюдая за уминавшей яства дочерью.
– Не успела, – жуя, ответила Светлана.
Хлебнула чаю и спросила у бабушки Фроси:
– Бабуль, а у тебя, случайно, никакой иконки не завалялось?
– Чего? – опешила та, испуганно воззрясь на внучку-комсомолку. – Какой иконки?
– Ну… вот хоть Николая Угодника. Ведь есть же? Спрятала куда-нибудь, чтоб не нашли, и всё. А она лежит у тебя где-то, пылится, – наседала Светлана.
Старческая рука потянулась перекреститься, опомнилась и безсильно упала на колени. Испуганные глаза часто заморгали.
– На что тебе? – резко спросила Светланина мать – Революция Леонидовна, которую родные и приятели звали просто Люсей, игнорируя гордое идейное имя, которое в семнадцатом году дал дочери потомственный пролетарий Леонид Дормидонтович Поспелов. – Молиться собралась? Ты это мне брось.
Светлана исподлобья глянула на мать.
– Я молиться не умею, – огрызнулась она. – Я комсомолка вообще-то.
– Зачем тогда она тебе?
– Поглядеть хочу.
– Зачем это?
Революция Леонидовна непонимающе поджала губы.
– Ну, история тут одна случилась… непонятная, – неохотно призналась Светлана. – Хочу разобраться.
– Что за история?
Революция Леонидовна решительно присела за обеденный стол напротив дочери. Светлана всё ей рассказала, и в комнате надолго повисло молчание. Наконец, Революция Леонидовна сказала:
– Так не бывает. Это тебе всё показалось.
– Как
– Они же все в разные стороны брызнули, – усмехнулась мать. – Откуда ты знаешь, что они видели именно то, что ты видела?
– А как же! Разве бывает, чтобы произошло одно, а видели его по-разному?
– Сколько угодно! – пожала плечами Революция Леонидовна. – Вспомни Октябрь семнадцатого года. Событие одно, а как по-разному его описывают очевидцы. Смотря с какой стороны на это посмотреть: с красной, с белой, с европейской, азиатской, американской или вообще Крайнего Севера. Ты понимаешь, о чём я?
Света кивнула. Революция Леонидовна удовлетворённо улыбнулась. Но дочь не собиралась сдаваться.
– Я видела молнии, – твёрдо сказала она, – слышала шум, ощущала ветер. И Вера вдруг замерла и перестала моргать. Ты понимаешь?! Перестала и всё! Я её пыталась толкнуть, чтобы сдвинуть с места, растормошить – и впустую! И кожа у неё твердая-твёрдая! Как камень!
Революция Леонидовна возмутилась:
– Как живая плоть вдруг тебе станет каменной, ты скажи? Она же из мягких мышц, из крови, из разных клеток – и всё это наполнено водой – ты что, анатомию из школы забыла?
– Ничего я не забыла, – заупрямилась Света. – Но я же тебе говорю – тыкаешь в неё пальцем, и пальцу больно и холодно. Ну, чисто камень, понимаешь? И образ этот – ну, Николая Угодника – держит накрепко, не шевельнуть!
– Не увижу – не поверю! – безапелляционно заявила мать.
– Да и пожалуйста, можно хоть сейчас сходить! – пригласила Светлана с вызовом. – Нашатырь только не забудь, чтоб понюхать, когда сознание будешь терять.
– От чего мне его терять? – буркнула Революция Леонидовна.
– От страха.
Революция Леонидовна передёрнула худыми плечами.
– Вот ещё. Не собираюсь я его терять. Глупости какие.
– Ну, так пойдёшь? – прищурилась Светлана.
Мать пренебрежительно вскинула голову:
– Захочу – пойду. Не захочу – так дома останусь.
И тут они услышали слабенький, но непривычно твёрдый голос бабушки Фроси. Чёрные глазки её в сморщенных веках чудесно оживились.
– Я пойду. А что ж, надо навестить Карандеевых, раз такое несчастье произошло. Пойду да погляжу, поплачу вместе со Стешенькой над комсомолкой её разнесчастной, сатане работницей…
– О, как заговорила, мама, ну, ты чего?! – опешила Революция Леонидовна. – Сдурела ты, что ль?! В тюрьму захотела?
– Да хоть и в тюрьму, – отвечала бабушка Фрося. – Хоть под конец жизни пострадать за Господа своего русского, а то всё боюсь, всё боюсь… когда ж закончу бояться? Смерть заберёт – ещё больше бояться буду, если Господу не послужу, не покаюсь.
Революция Леонидовна возвела к потолку очи.
– Что за отсталый религиозный бред! – фыркнула она. – Слушать противно.