Играть... в тебя
Шрифт:
Это просто невозможно.
Но Сава не понимает и злится. Ему кажется, что он все отлично продумал.
Что мы сейчас сбежим, а дедушка потом успокоится, и все наладится. Как-нибудь.
Сава думает только о нас двоих. Даже не так. О себе. Он думает о себе.
А я так не умею.
И в то же время отказать…
Когда он так смотрит, так упрашивает, так гладит… Невозможно тоже.
И меня на части разрывает!
— Тогда пошли… Оль… Моя Птичка… Моя самая-самая лучшая… Пошли… Я не могу без тебя. И тут не смогу долго. Дед
Сава горячится, сжимает меня сильнее, неосознанно причиняя легкую боль.
— Потому что ты — моя! Моя! Оля… — он отстраняется, жарко и тревожно смотрит в глаза, и его зрачки лихорадочно блестят в полумраке, — Оля… если хочешь спросить о… О чем угодно… Спрашивай. Я отвечу. Я очень много думал, Птичка, пока сюда добирался. И много чего понял. Я был дурак и трус. Слабак. Понимаешь? У меня просто никогда… Никогда такого не было… Я ошалел. И боялся потерять.
— И потому врал?
Для меня это странно. Но… Все разные.
И мой не боящийся кинуться в гущу врагов демон, парень, защитивший, рискуя собой, совершенно незнакомую девочку когда-то в поезде, может трусить рассказать что-то. Это, наверно, две стороны одной монетки.
Дедушка тоже как-то рассказывал, что боялся бабушке говорить про свое прошлое. Боялся, что она его бросит.
А дедушка мой вообще ничего не боится.
Может, и у Савы так?
— Да… Черт… — Сава снова целует, скользит губами по моему лицу, так нежно, так сладко-сладко, что невольно млею от этой мягкой ласки, — Оль… Я все время хотел рассказать, веришь? И все время откладывал. Думал, завтра. Завтра… А завтра… Оно и наступило, это гребаное завтра. И я не успел. А ты потом и слушать не захотела…
Я поджимаю губы. Еще меня в этом обвини!
— Нет-нет! — тут же чутко ловит мой настрой Сава, снова прижимая меня к себе, словно опасаясь, что оттолкну, — я понимаю! Я же не тормознул! Я же продолжил косячить, дурак! Ну дурак, Оль! Но, клянусь, никого не было, кроме тебя! Не веришь, понимаю…
— Верю, — шепчу я, и Сава замирает, с надеждой вглядываясь в мои глаза.
— Веришь?
— Да.
— Почему?
Странный вопрос. Ты же этого хотел?
— Просто… Верю.
У меня и в самом деле нет ответа на этот вопрос.
Это же настолько естественно: если я позволяю ему быть со мной, здесь, сейчас, позволяю называть себя невестой, выгораживаю перед дедушкой… Конечно, я верю!
А, если не верить, то зачем это все вообще? Если не доверять человеку полностью?
Зачем быть с ним?
— Оля… — выдыхает Сава, видно, что-то отыскав в моих глазах все же, какой-то нужный ему ответ, — Оля… Я… Я не подведу. Никогда больше ничего такого… Клянусь.
Я лишь киваю.
И шмыгаю носом, сгоняя накал страстей и момента.
Но мне сейчас так хорошо! Так на душе правильно!
И поплакать хочется.
— Не плачь, ну ты чего, Птичка моя? — Сава снова обнимает, потом целует, потом укладывает обратно на кровать, нависает. И глаза его становятся голодными и темными.
— Хочу тебя постоянно, Птичка, — шепчет он, — до боли, честно!
И толкается вперед, показывая, как сильно он сейчас меня хочет.
— Давай еще разочек, да? — лихорадочно скользит Сава ладонями по моему телу, раздвигая ноги, подстраивая меня так, как ему надо, — а то не добегу, блядь, до машины. Сдохну на половине пути.
— Сава… Сава… — я под его напором не могу устоять, хоть и ситуация крайне щекотливая. Вот не уверена я в том, в чем так сильно уверен Сава.
Конечно, дедушка не слушает нас, да и стены тут толстые, но то, что он знает, что Сава здесь, со мной, я не сомневаюсь.
Знает.
Но не приходит.
И угрозы его — это именно угрозы.
Если бы дедушка не желал видеть Саву рядом со мной, то его бы в периметре пары километров не было, это точно.
Дедушка только выглядит простоватым пенсионером, а территорию свою может зачистить очень качественно. Сама наблюдала несколько раз.
Потому происходящее тут, в моей комнате, отдает неправильностью. Развратной такой неправильностью.
И я хочу остановить Саву, потому что, если в первый раз реально проснулась чуть ли не в процессе и отталкивать его, разгоряченного и безумного, было глупо, то сейчас… Сейчас мы переходим грань.
И дедушкино терпение тоже не вечное.
Но как остановить моего дикого парня? Как? Особенно, когда он так целует… И такое делает… И все внутри еще мокрое же, и дрожит, и сладко сжимается…
— Оля… Я прям быстро…
О… Черт…
Он горячий внутри меня. Стискиваю бедра, обнимая Саву ногами, прогибаясь в пояснице и закусываю губу до боли. И встречаю грубые, болезненные немного движения в себе.
Он не ласкает больше, держит крепко, чтоб не дергалась. Наваливается всем весом, терзает губами висок, кожу возле уха. Жесткие пальцы впиваются в волосы на затылке, натягивают…
До искр перед глазами!
И сладких судорог по всему телу!
Сава умудряется вовремя закрыть мне рот губами, сжать сильней, догоняя в пару рывков.
И рыча от удовольствия.
— Птичка моя… Моя… Моя… Только моя… — Сава чуть приходит в себя, настолько, чтоб снова стать нежным. — Больно сделал? Прости… Я… Словно с ума сошел… Прости…
Обнимаю, выдыхая ему в шею свой кайф.
Дурачок он какой, все же…
Ничего не понимает в женщинах…
54. Оля. Дедушкино благословение
— Нет! Со мной пойдешь! Сейчас!
Читала я когда-то, что секс делает мужчин покладистей. Типа, они мягкие становятся, добрые. Ноги раздвинь и потом проси все, что хочешь…