Играть... в тебя
Шрифт:
Надо же, вечер уже, а жара не спадает.
— Закрутилась она, — ворчит дед, — минутки не нашла за неделю, чтоб деда набрать. А мне что думать? Я уж к тебе собрался…
— Не надо! — слишком поспешно вскрикиваю я и тут же замолкаю, ругая себя ругательски. Ну вот что за дура? Никакой сдержанности! Он же точно что-то заподозрит!
— Это еще что за новости? — тут же оправдывает мои ожидания дед, — ты чего там такое делаешь, что боишься моего приезда?
— Да ничего я не боюсь, — торопливо принимаюсь исправлять ситуацию, — просто ничего
— Это да, — неохотно соглашается дед, — сезон охоты, мать его… С утра до ночи мотаюсь.
— Ну вот… — я включаю ласковый, успокаивающий тембр голоса, но, опять же, не слишком, потому что переборщу — и дед снова насторожится. — А я тут просто реально закрутилась, дедуль… Работу себе нашла хорошую, и ремонтик затеяла…
— Это на какие шиши? — строго уточняет дед, — кредит не бери! Я вышлю!
— Нет-нет! — заверяю я его, снова обругав себя дурочкой, — я аванс получила. Да и ничего такого… Чисто обои переклею, а то совсем же страшные… И занавесочки поменяю. И скатерть на столе… Ну, и еще по мелочи… Посуду новую, чайник…
Я все говорю и говорю, ласково, успокаивающе, и дед становится мягче, убаюканный моими сказками. Правда, не до конца, главное вычленяет все же:
— А что за работа?
— Ой, да тут клининговая компания…
— Это уборщица, что ли?
— Ну… Типа того…
— Это что еще за работа такая? Нет, тебе не подходит! Ты зачем уехала из дома? Чтоб в грязи колупаться?
— Да деду-у-уль… — снова тяну я, — это совсем другой уровень, ты чего? Нас целая команда, убираем с помощью всякой техники… Прикинь, у них даже моющие пылесосы всякие есть! И окна не вручную моем, а при помощи специального робота! Очень современно! И платят хорошо очень. Мне хватит и на жизнь, и на ремонт, и одежду себе куплю зимнюю! А те деньги, что мы откладывали на это, как раз на оплату учебы пойдут и расходы, с ней связанные! Я, наоборот, рада очень!
Дед снова успокаивается, но продолжает придирчиво расспрашивать меня о том, как проходят дни, чем питаюсь, куда хожу, читает нотацию, чтоб никуда по вечерам не шлялась и никому не верила.
Тут я с чистой совестью даю обещание.
По вечерам я вообще никуда не шляюсь.
Некогда мне.
Забиты вечера по самое “не балуйся”…
Во двор въезжает белая низкая машина с непонятным значком на капоте, из из нее выходит мое то самое “не балуйся”.
Замираю, как всегда, как каждый божий день всю эту сладкую неделю, рассматривая своего парня.
И опять ощущая какую-то нереальность ситуации.
Он слишком… Вот просто слишком хорош! Щелкает сигналкой, проводит ладонью по взъерошенным белым волосам, задирает подбородок, безошибочно выискивая мои окна и замечая меня, столбом застывшую.
Улыбается… О-о-о… Эта улыбка его… Сумасшествие какое-то…
Машет мне, и разноцветные фенечки на запястье болтаются. А затем он быстро, практически бегом, направляется к подъезду.
Его
Сава слишком яркий, слишком приметный, чтоб не глазеть.
Я их всех понимаю, да. Но это не значит, что не злюсь и не ревную. Ничего не могу с собой поделать, это явно выше меня.
Дед еще что-то бубнит в трубку и я, спохватившись, торопливо прощаюсь с ним. Клятвенно заверяю, что буду звонить чаще, отключаю звонок.
И бегу в прихожую, где как раз слышен шелест замка.
Бегу, чтоб сразу же, с прыжка, попасть в горячие жадные объятия моего парня.
Моего! Только моего! Выкусите все!
Сава подхватывает, сжимает так сильно, словно мы не виделись неделю, а не простились лишь сегодня утром, с трудом оторвавшись друг от друга в этой же прихожей.
— Птичка моя… — шепчет он, тяжело дыша и тиская меня за задницу, рывком подсаживает выше, и я привычно уже обхватываю его ногами за талию, — блядь… Так скучал… Чуть не сдох…
— Что-то не особо заметно было по твоим СМС-кам, — смеюсь я, чуть отстраняясь и поглаживая пальцами по небритой щеке, — по-моему, очень весело время проводил…
Сава сегодня был на подработке на каком-то детском празднике, присылал мне оттуда фотки разноцветных безалкогольных коктейльчиков и бармен-шоу, которое устроил его приятель.
— Да пизде-е-ец… — со стоном тянет он, жамкая меня все активней, — так они меня достали… Мелочь бессмысленная… Хочу тебя, Птичка…
— Ты поешь хотя бы… — я возражаю из чистого упрямства, потому что от его близости все уже зажглось и теперь пылает внутри сладко-сладко… И мокрая я, чего уж скрывать. И сейчас Сава это обнаружит…
— Нахуй… — ловкие пальцы обманчиво мягко скользят по промежности, чуть вздрагивают, потому что домашние штанишки уже мокрые… — Снимай их, малыш…
И, не желая ждать, ставит меня на пол, резко разворачивает и стягивает трикотаж с ягодиц.
Выгибаюсь, с дрожью предвкушения ожидая того, что будет дальше. И желая этого.
И Сава не разочаровывает.
Жесткая ладонь давит сильнее на поясницу:
— Руки перед собой, Птичка, — голос хриплый, напряженный, ой, какой горячий… Тянет подчиниться. Послушно делаю то, чего он хочет, прогибаясь и еще бесстыдней выставляя задницу.
Сава рычит возбужденно, его здоровенные ладони ложатся на мои ягодицы, мнут их, тискают…
— Ты — нереальная, Птичка… Самая красивая… Самая охрененная… — его хриплый голос заставляет дрожать и захлебываться горячим воздухом, наполненным предвкушением кайфа.
Его член, большой, рельефный, медленно заполняющий меня, я ощущаю, кажется, вплоть до сантиметра.
Сава натягивает меня на себя, так плотно, что грань, за которой чувственное, нежное ощущение наполненности переходит в боль, становится тонкой… И такой острой!