Игра Джеральда
Шрифт:
Не очень-то привлекательная перспектива, особенно если добавить голодную бродячую собаку, которая также находится где-то рядом, но Джесси почувствовала, что она все равно засыпает. Она попыталась обдумать причины, по которым ей нужно было бы бороться с подступающей дремотой, но не нашла ни одной достаточно убедительной. Даже то, что, когда она проснется, ее руки онемеют до локтей, не показалось ей достаточно важным. Она сможет просто повращать ими, пока кровообращение снова не восстановится. Конечно, это будет не очень приятно, но Джесси не сомневалась в своей способности сделать это.
«К тому же во сне
— Может быть, ты сможешь что-нибудь придумать, — ответила Джесси. — До сих пор у тебя это неплохо получалось.
Джесси улеглась поудобнее, отодвинув подушку плечами подальше. Плечи болели, руки (особенно левая) мучительно ныли, а мышцы живота дрожали от напряжения, ведь они поддерживали ее в сидячем положении достаточно долго, пока она пила воду через соломинку, но она все равно чувствовала странное удовлетворение. Джесси находилась в мире и согласии с собой.
«Удовлетворение? Как ты можешь чувствовать удовлетворение? Твой муж мертв, и ты тоже сыграла в этом определенную роль, Джесси. Считаешь себя снабженной всем необходимым? Ты думала о том, как будет выглядеть эта ситуация в глазах констебля Тигардена? Как ты думаешь, сколько времени ему понадобится, чтобы позвонить в полицейский участок? Тридцать секунд? Может быть, сорок? Здесь, в деревне, они думают несколько медленнее — может быть, ему понадобится целых две минуты».
Ей нечего было возразить. Это была чистая правда.
«Так как же ты можешь чувствовать удовлетворение, Джесси? Как можно чувствовать удовлетворение в данной ситуации?»
Джесси не знала этого, но это было действительно так. Чувство успокоения, охватившее ее, было таким глубоким, как снежные сугробы, нанесенные мартовским ветром на северо-востоке, и таким же теплым, как пуховая перина. Джесси подозревала, что в основном это чувство вызвано чисто физическими причинами: если вы умирали от жажды, то полстакана воды вполне могли удовлетворить вас.
Но была сторона и чисто психологическая. Десять лет назад. Джесси неохотно рассталась с должностью подменного учителя под давлением упорных (возможно, безжалостных — в данном случае это наиболее подходящее слово) логических доводов Джеральда. Он зарабатывал почти сто тысяч долларов в год. Рядом с этой суммой ее пять или семь тысяч казались просто мизерными. Они вызывали только раздражение. Когда приходило время платить налоги, налоговая инспекция забирала большую их часть, в потом рылась в их финансовых книгах в поисках остальной части ее заработка.
Когда она жаловалась на подозрительное поведение налоговых инспекторов, Джеральд смотрел на нее с любовью и раздражением. Это не было его обычное выражение «Почему все женщины такие глупые?» — это выражение не появлялось у него еще лет пять или семь назад, — но было очень близко к нему. «Они видят, сколько зарабатываю я, — говорил он Джесси, — видят две большие немецкие машины, стоящие в гараже, они смотрят на фотографии нашего загородного дома у озера, а потом они читают справку о твоей заработной плате и видят, что ты работаешь за деньги, которые кажутся им пустяком. Они не могут поверить этому — им это
Джесси была не в силах объяснить Джеральду, что значил для нее контракт на подменную работу, а может быть, он просто не хотел слушать. Но все равно, работа учителя, пусть даже и неполный рабочий день, наполняла ее жизнь значимостью, а Джеральд не понимал этого. Как и того, что работа создает мостик к той жизни, которой она жила до того, как встретила его на вечеринке Республиканской партии, когда она работала учителем английского языка в высшей школе и была женщиной, живущей только на свою зарплату, уважаемой и любимой своими коллегами и никому и ничем не обязанной. Она не могла объяснить (или просто он не хотел слушать), что идея оставить преподавание — даже на такой частичной основе — навевала на нее печальные мысли о собственной бесполезности.
Это чувство безысходности, вызванное, возможно, как тем, что она никак не могла забеременеть, так и ее решением вернуть контракт неподписанным, стерлось из памяти где-то через год, но оно никогда не исчезало из затаенной глубины ее сердца. Иногда она сама себе казалась каким-то пошлым клише — молоденькая учительница вышла замуж за преуспевающего юриста, чье имя было отчеканено на табличке над дверью уже в возрасте тридцати лет. Эта молодая (ну ладно, относительно молодая) женщина в конечном итоге вступила под своды того изумительного дворца, известного под названием «средний возраст», огляделась и неожиданно поняла, что она совсем одинока: ни работы, ни детей, а муж сосредоточился (следовало бы сказать — зациклился; это было бы абсолютно точно, хоть и жестоко) на карабканье по шаткой карьерной лестнице.
Эта женщина, неожиданно столкнувшаяся с тем, что за следующим поворотом ее ждет от силы лет сорок, относилась к той разновидности представительниц своего пола, которых ожидают неприятности с наркотиками, алкоголем или связь с другим мужчиной. Ничего подобного не случилось с этой молодой (ну ладно, когда-то бывшей молодой) женщиной, но Джесси все еще пугалась, сколько же у нее было свободного времени — она занималась садом, гуляла, посещала различные кружки (живопись, гончарное дело, поэзия…), к тому же у нее мог быть роман с одним молодым человеком, преподавателем поэзии, если бы она этого захотела. И все же оставалось очень много времени, чтобы заняться лично собой; именно так она и познакомилась с Норой. Но ни одно из этих занятий не доставляло ей того чувства, как сейчас, будто усталость и боль были знаками доблести, а ее сонливое состояние — просто заслуженной наградой… еще одна версия закованной в наручники женщины.
«Эй, Джесс, способ, которым ты добралась до воды, был поистине великолепным».
Это был еще один HЛO-голос, но сейчас Джесси ничего не имела против него. К тому же Руфь пока молчала. Руфь была интересным, но очень изматывающим собеседником.
«Многие не смогли бы даже добраться до стакана, — продолжал ее HЛO-друг, — а пользование карточкой для подписки вместо соломинки… это был мастерский удар. Продолжай и дальше в том же духе и не грусти. Можно и вздремнуть».