Игорь Святославич

Поротников Виктор Петрович

— О! — Ольга презрительно улыбнулась, отчего в ее миловидном лице появилось что-то от умудренной годами женщины, знающей толк в мужчинах. — Моему Всеволоду надо очень много на ложе, а я всего этого ему дать не могу. Да и противно мне всем этим заниматься! — добавила она с отвращением.

— Любишь ли ты Всеволода? — негромко спросила Ефросинья.

— Раньше любила, а теперь не знаю, — ответила Ольга и снова пригубила из чаши.

Подруги помолчали.

А вокруг шумело веселье, слуги несли в зал все новые яства…

— Самое печальное, что я детей не хочу

иметь от Всеволода, — призналась вдруг Ольга, — все делаю, чтобы от него не забеременеть. А он ждет сына от меня.

— Стало быть, не люб он тебе, — скорбно заключила Ефросинья.

— А тебе твой Игорь люб ли ныне? — Ольга пытливо взглянула подруге в глаза. — Ведь ты знаешь про его неверность.

— И все-таки я люблю его, — после краткой паузы промолвила Ефросинья. — Игорь супруг мне перед Богом и людьми, ему я подарила свое девство и троих сыновей от него имею. А неверность его мне как испытание Господом дадена.

— А ты тоже измени Игорю, и будете вы с им квиты, — предложила Ольга.

Ефросинья посмотрела на нее с осуждением.

— Через себя переступать не могу и не хочу, — вымолвила она. — Как же я детям своим в глаза смотреть буду после такого!

— Как же муж твой им в глаза смотрит, а? — язвительно спросила Ольга.

— Мужьям грешить легче, — ответила Ефросинья, — на то они и мужчины. Не зря сказано, что всякий дом на женщине держится.

Ольга понимающе покивала головой в повойнике:

— Тебя долг перед детьми удерживает от греховного шага, а меня ничто не удерживает. Я изменю Всеволоду при первой же возможности.

Ефросинья схватила Ольгу за руку.

— Не делай этого, Олюшка, — с убеждением произнесла она, — самой же после стыдно будет. Как ты с грехом таким на исповедь пойдешь?

— Не пойду на исповедь, и всего делов, либо солгу священнику, — отмахнулась Ольга. — Мужья наши лгут на каждом шагу и не каются. Разве покарал их за это Господь?

— Неужто ты желаешь кары Господней мужу своему? — ужаснулась Ефросинья.

— Не токмо мужу, но всем мужчинам на белом свете, — промолвила Ольга, зло сузив красивые глаза. — Чтоб отлились им женские слезы, сполна отлились! Разве не в мужской воле влачат жизнь свою что боярыни, что княгини, разве не тем же ковшом черпаем все мы от мужской черствости, жестокости и неблагодарности? Вот мы с тобой княжеские дочери, но разве мы счастливы? Радуемся ли жизни каждый день? Молчишь. Вот и получается, Фрося, что ни знатность, ни красота не спасают женщину от постылой участи, уготованной ей мужчинами с младых лет. — Ольга кивнула в сторону невесты. — Нами пользуются как разменной монетой, нас обманывают и унижают. При этом от нас еще требуют терпения и добродетели. Если Господь не карает за это мужчин, значит, он на их стороне.

Хмель ударил Ольге в голову, потому ее потаенные мысли и прорвались наружу. Годы супружества стали для нее годами разочарований и унижений, отчего страдала ее чувствительная натура. Она мстила мужу за его грубость, тайком избавляясь от беременности, и была готова еще дальше идти в своей мести. В какой-то мере это стало смыслом ее жизни.

— Глупо придерживаться

каких-то правил приличия, глядя на то, как эти правила каждодневно нарушают те, кто носит усы и бороду, — словно оправдываясь, сказала Ольга. — К чему быть безгрешной, когда все вокруг грешники. Если мужчины находят сладость в грехе, то чем мы, женщины, хуже их.

— За тяжкие грехи можно поплатиться здоровьем и даже жизнью, — раздумчиво произнесла Ефросинья. — Об этом подумай, Олюшка.

Ольга залпом допила вино и бросила безразлично:

— Чем так жить, лучше не жить вовсе.

«Коль у нее в семнадцать лет такие мысли в голове, как же она дальше жить будет?» — опустив голову, подумала Ефросинья, но вслух ничего не сказала.

На свадьбе кроме Ольговичей и родственников Владимира Глебовича присутствовали также Ростилавичи, Рюрик и Давыд. Святослав Всеволодович пригласил их, не в силах сдержать своего торжества. Оба Ростиславича сидели за столом тише воды, ниже травы. А их младший брат Мстислав и вовсе не приехал, хотя Святослав приглашал и его.

В разгар пира появился вестник, весь покрытый пылью после долгой скачки.

Сын Святослава, Глеб, находившийся с дружиной в Коломне, извещал отца, что суздальский князь двинулся войной на рязанского князя Романа Глебовича, вняв просьбам его младших братьев, коих вспыльчивый Роман лишил уделов.

— Идет Всеволод Юрьевич во главе многих полков, тяжко придется рязанскому князю, — говорил гонец Святославу. — Князь. Глеб пытался предотвратить вторжение суздальцев в рязанские пределы, но вести с ним переговоры суздальский князь отказался. А когда Глеб с дружиной хотел остановить суздальцев силой, то произошла сеча и верх взяли суздальцы из-за многочисленности своей. Теперь Глеб осажден в Коломне суздальцами.

Веселье мигом погасло. Зазвучали тревожные разговоры:

— Не дает спуску рязанским князьям Всеволод Юрьевич. Сначала Глеба Ростиславича в порубе сгноил, ныне за сына его взялся!

— И ведь знает, что Роман Глебович женат на дочери киевского князя, который и Всеволода Юрьевича облагодетельствовал в свое время.

— Силой своей кичится, мол, что хочу, то ворочу!

— Нам бросать в беде рязанского князя негоже. Рязань всегда под рукой Чернигова была, но никак не Суздаля.

— Верно! Пущай князь суздальский на Клязьме да на Унже порядки свои наводит, а на Оке ему делать нечего. Тамошние земли от Суздаля независимы.

Слыша рассуждения черниговских бояр, видя недовольные лица своих братьев, Святослав Всеволодович, не мешкая, собрал в соседних покоях военный совет. Своих намерений киевский князь не скрывал, как не скрывал и обиды.

— Я ли не радел для блага Всеволода и брата его Михаила, — заговорил Святослав, — я ли не приютил их у себя, изгнанных из отчины Андреем Боголюбским? С моей помощью занял стол во Владимире-на-Клязьме сначала Михаил, а потом и Всеволод. Михаилу Бог не дал долгого веку, а жаль, ибо он был отзывчивее сердцем и добра не забывал. Всеволод Юрьевич забыл, кому он обязан нынешним величием. Ну, так я ему напомню! — В голосе Святослава прозвучала угроза.