Игорь Святославич
Шрифт:
— Целехонек твой «Изборник», — ответил Игорь. Порывшись в сундуке, он выложил на стол тяжелый том, потемневший от времени. — А вот три копии, снятые с него. Гляди, какие красавцы!
Игорь снял с полки и разложил перед Вышеславом три объемистых книги в новеньких переплетах из телячьей кожи.
Лицо Вышеслава словно озарилось внутренним светом, когда он открыл одну из книг и пролистал несколько страниц.
«Он, наверно, Изольду так не ласкал взглядом, как ласкает эти книги!» — улыбнулся про себя Игорь.
Впрочем, Игорь и сам был счастлив тем, что угодил другу и удостоился
— Догадайся, кто помогает моим монахам переводить с греческого и латыни? — с улыбкой спросил Игорь.
Вышеслав оторвал взгляд от раскрытой книги:
— Кто? Я знаю его?
— Знаешь. И не его, а ее.
— Вот как?! — Глаза Вышеслава стали большими от удивления. — И кто же она?
— Моя жена Ефросинья, — ответил Игорь не без гордости в голосе.
— Недаром она дочь Ярослава Осмомысла. Такая жена настоящее сокровище, дружище!
— Пожалуй, — пробормотал Игорь, хотя в душе считал иначе: для него красота женщины была важнее ее ума.
Вышеслав, сам знаток греческого и латыни, тут же попросил Игоря показать ему какой-нибудь перевод, сделанный Ефросиньей.
Игорь положил на стол трактат Цицерона и труд Прокопия Кесарийского о войнах Юстиниана с вандалами и арабами.
Вышеслав с жадностью углубился в чтение.
— Превосходно! — спустя несколько минут сказал он, отложив трактат Цицерона. — А кто додумался поместить в одной книге латинский текст и русский перевод? Так обычно не делается.
— Фрося и додумалась, — ответил Игорь, садясь на стул. — Она у меня большая выдумщица!
В переводе Прокопия Кесарийского Вышеслав также не разочаровался. Из-за большого объема греческий оригинал в книге помещен не был, но Вышеславу этот византийский историк был хорошо знаком, поскольку он по нему изучал греческий в Андреевском монастыре.
— Веди меня к своей жене, я хочу выразить ей свое восхищение! — воскликнул Вышеслав. — Веди, чего расселся!
Игорь охладил восторженный пыл Вышеслава, сообщив, что Ефросинья уехала вместе с Агафьей в Смоленск на похороны Романа Ростиславича.
— Прискорбная весть, — нахмурился Вышеслав. — Боюсь, за этой смертью вскоре последуют неприятности для киевского князя.
— Это почему еще? — Игорь пытливо взглянул на друга. — Что тебе известно?
— Мне известно, что Роман Ростиславич, женатый на двоюродной сестре Святослава Всеволодовича, худо-бедно, но удерживал своих младших братьев от попыток отнять киевский стол у Ольговичей. Теперь этого сдерживающего начала не стало… Суди сам, способны ли Рюрик и Давыд, при их-то честолюбии, сидеть тихо в своих вотчинах? И тем более горячий Мстислав!
— Ничего, дружина у Святослава сильная, да и мы не оставим в беде ближника своего, — самоуверенно заявил Игорь. — Не видать Ростиславичам Киева как своих ушей!
— Дай-то Бог, — вздохнул Вышеслав. — Только дело не в том, кому Киевом владеть, а в том, что усобицам на Руси не видно конца.
В разгар весеннего сева из Чернигова в Новгород-Северский прискакал гонец. Ярослав приглашал Игоря с супругой на свадьбу своей дочери, нареченным женихом которой был молодой переяславский князь.
— Так вроде
Игорь сам не мог понять подобной поспешности Ярослава, который до этого не горел желанием и в пятнадцать лет выдавать любимую дочь замуж, о чем он сам раньше говорил не раз.
Истинную причину Игорь и Ефросинья узнали уже в Чернигове.
Оказалось, Святославу Всеволодовичу стало известно, что Рюрик тайно пересылается с Владимиром Глебовичем, предлагая тому в жены свою старшую дочь. Будто бы тем самым Ростиславичи хотели отомстить киевскому князю за то, что он посадил князем в Новгороде Великом своего старшего сына Владимира, хотя новгородцы просили за Мстислава Ростиславича. Святослав Всеволодович, привыкший действовать быстро, послал к Ярославу своего боярина с повелением готовить Милославу под венец. С тем же намерением отбыло посольство из Киева в Переяславль.
Владимир Глебович давно оценил все выгоды родства с Ольговичами, поэтому отнекиваться не стал. Да и как отказать, коль сам великий князь киевский в родственники набивается! А то, что невеста слишком юна, так то беда поправимая: младость не хромота — с годами пройдет.
Двадцатитрехлетний жених смотрелся на свадебном пиру орлом! Статный, высокий, широкоплечий, с горделивым взглядом и прямой осанкой. Невеста рядом с ним выглядела сущим ребенком, поскольку ростом пошла не в отца, а в низкорослую мать. Милослава на целую голову была ниже плеча своего суженого. Тонкая и хрупкая в белом свадебном платье, она походила на стройную березку. Ее большие серо-голубые глаза с длинными ресницами то и дело отыскивали среди пирующих отца с матерью, которые подбадривали дочь взглядами и чуть заметными кивками головы.
Ольга, сидевшая рядом с Ефросиньей, грустно промолвила, глядя на юную невесту:
— Вот и я была такая же робкая и растерянная на своей свадьбе. И происходило это здесь же четыре года назад. Только я была на год постарше Милославы.
— А меня выдали замуж в четырнадцать лет, — сказала Ефросинья и печально вздохнула. — Я с той поры с матушкой виделась всего дважды, она приезжала ко мне в Путивль. Отца же и вовсе не видала ни разу. А ведь я замужем уже двенадцать лет.
— Тебя хоть муж твой любит и лелеет, а мой Всеволод… — Ольга, недоговорив, махнула своей изящной ручкой и пригубила вина из серебряной чаши.
Ефросинья горько усмехнулась:
— Мой муж наложницу себе завел, почти все ночи с ней проводит. Меня, правда, не обижает, но и не лелеет, как прежде.
— У твоего супруга лишь одна наложница, а у моего их больше десятка, — зло промолвила Ольга. — Да хоть бы женщины-то были знатные, а то ведь сплошь холопки и дочери смердов. Одно радует, что Всеволод в тереме их не держит, а в сельце своем княжьем с ними развлекается.
Ефросинья задержала свой взгляд на Ольге.
— Не пойму я твоего Всеволода, — сказала она. — Мой Игорь охладел ко мне, когда я располнела после родов, но ты-тo стройна и пригожа, как цветок майский. Чего же Всеволоду еще надо?